Александр Борозняк – Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века (страница 15)
Музейный комплекс в Бухенвальде, явившийся воплощением антифашистского гуманного импульса, который отнюдь не сводился к девальвированной традиции, директивам сверху, стал первым на территории послевоенной Германии памятником жертвам и героям ушедшей эпохи. Ганс Моммзен сказал о том, о чем на берегах Рейна не принято было говорить: «В ФРГ вообще бы не сумели открыть соответствующие экспозиции, если бы, к счастью, этого не сделала ГДР. Именно после этого западные немцы начали обустраивать Берген-Бельзен и Дахау»[260].
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
«СЛОМЛЕНО ГЛУХОЕ И ДОЛГОЕ МОЛЧАНИЕ»
Начало 1960-х гг. было для Федеративной Республики вполне благополучным. И все-таки время от времени прорывалась тревога. Надежно ли все это? Мыслящих людей беспокоила нараставшая активность неонацистов — людей, выступавших против самой идеи преодоления коричневого прошлого, принявших, как писал Генрих Бёлль, «причастие буйвола». С 1964 г. неонаци располагали организационным центром — Национал-демократической партией (НДП), которая проиграла выборы в бундестаг, но прорвалась в ландтаги нескольких федеральных земель.
Кто отдавал свои голоса НДП? «Эти граждане Федеративной Республики, — писал еженедельник «Der Spiegel», — составляют меньшинство, националистическую накипь, какая встречается и в других странах. Однако аргумент, что-де у каждого народа имеются отсталые люди, застывшие на первобытной стадии развития, не исключает для Германии возможности, что такое меньшинство может стать критической массой, которая вызовет цепную реакцию… НДП — не проблема. Немцы, которые за нее голосуют, — вот проблема»[262].
Шла «холодная амнистия» нацистских преступников. В 1966 г. канцлером ФРГ стал христианский демократ, бывший член нацистской партии Курт Георг Кизингер. Правительство обнародовало проекты авторитарных антиконституционных законов о чрезвычайном положении. Ущемлялась свобода печати. Правительство упрямо заявляло о непризнании послевоенной границы с Польшей по Одеру и Западной Нейсе, неоднократно требовало передать ФРГ американское ядерное оружие, не желало устанавливать нормальных отношений с ГДР. Возникла реальная опасность забвения уроков коричневого прошлого.
О трагедии Холокоста немцам напомнил в 1961–1962 гг. процесс нацистского преступника Эйхмана, возглавлявшего специальный отдел гестапо, который занимался «окончательным решением» еврейского вопроса. Израильский суд приговорил Эйхмана к смертной казни. Но внимание общества было привлечено не только к Эйхману, но и к его сообщникам, оставшимся на свободе. Газета «Frankfurter Rundschau» предупреждала: «Эйхманов было много»[263]. Консервативный «Rheinischer Merkur» не мог не признать: «Тысячи преступников за письменным столом, о которых Эйхман знает куда больше, чем мы, смогли уйти от ответственности. Поэтому процесс Эйхмана — это не конец, это начало очищения»[264]. Еженедельник «Die Zeit» призывал: «Все мы — хотим мы этого или нет — должны извлекать уроки из дела Эйхмана. И, конечно, мы не хотим этого. Конечно, мы стремимся к тому, чтобы постыдное прошлое было бы, наконец, похоронено»[265].
Об этом прошлом напомнил открывшийся после долгих проволочек суд над охранниками лагеря смерти Освенцим. Процесс начался 20 декабря 1963 г. в старинном здании городской ратуши Франкфурта-на-Майне. На скамье подсудимых находилось 22 преступника (все, кроме одного, офицеры или унтер-офицеры СС). Подготовка к суду продолжалась около 5 лет. Процесс шел ровно 20 месяцев. До 20 августа 1965 г. было проведено 182 судебных заседания, допрошено 359 свидетелей — граждан 19 государств[266]. Это был самый крупный из проводившихся в ФРГ процессов нацистских преступников, неразрывно связанных с именем Фрица Бауэра (1903–1968) — убежденного борца против гитлеризма, выдающегося юриста, узника нацистских концлагерей в 1933–1936 гг., политического эмигранта, а с 1956 г. — генерального прокурора земли Гессен[267].
В 1952 г. он защищал от обвинений в предательстве и измене бывших военнослужащих вермахта, причастных к заговору 20 июля. По его инициативе в 1959 г. было начато дело нацистского врача-преступника Хайде, повинного в умерщвлении тысяч психически больных немецких граждан. В 1961 г. Бауэр пытался — безуспешно! — возбудить уголовное дело против нацистского преступника Глобке, ставшего ближайшим сотрудником Аденауэра. Вопреки всем трудностям Бауэр добился решения верховного суда ФРГ о начале расследования преступлений находившихся на свободе палачей Освенцима, что открыло дорогу Франкфуртскому процессу 1963–1965 гг.
Социал-демократ, антифашист, еврей, политический эмигрант, друг Вилли Брандта, он был белой вороной в среде западногерманских судей и прокуроров, большей частью начинавших свою карьеру в Третьем рейхе и неразрывно связанных с нацистской идеологией и практикой. В 1944 г. Бауэр надеялся на то, что будущие процессы нацистских преступников «должны открыть немецкому народу глаза на то, что произошло, и внушить ему нормы поведения». Уже тогда, в эмиграции, Фриц Бауэр настаивал на том, чтобы немцы были при этом «не только внимательными слушателями или прилежными учениками» союзников-победителей, но — людьми, «отбросившими меч войны и взявшими в руки меч правосудия»[268]. И позднее он неустанно предупреждал: «Убийцы среди нас!»
В октябре 1960 г. Бауэр выступил с лекцией перед представителями западногерманской молодежи. Генеральный прокурор открыто и честно признал, что в ФРГ проблемы нацистских преступлений «обсуждаются редко или недостаточно», что в стране существует крайне опасная боязнь «неудобных вопросов», а в исторической науке преобладают «дешевые и малоубедительные интерпретации» национал-социализма. Бауэр предостерегал от существующей в Западной Германии крайне опасной возможности «возвращения прошлого» и обвинял в этом, в частности, юристов, которые немало сделали для замалчивания злодеяний гитлеровцев. Он призывал молодое поколение «постигнуть весь ужас прошлого», «стремиться к познанию правды», выступать против любых проявлений «обмана или самообмана», но предупреждал, что выполнение этой задачи потребует «гражданского мужества перед лицом власть имущих, что нередко труднее, чем храбрость в боях с противником». Лекция была прочитана с большим успехом, ее текст был несколько раз издан отдельной брошюрой, но по требованию «вечно вчерашних» было запрещено распространять выступление Бауэра в учебных заведениях нескольких федеральных земель. Однако генеральный прокурор продолжал выполнять ту благородную задачу, которая являлась целью всей его жизни: «Преодоление нашего прошлого означает суд над нами самими, суд над опасными тенденциями в нашей истории, суд над всем, что было в ней антигуманного. Это одновременно — обращение к подлинно человеческим ценностям в прошлом и настоящем»[269]. Продолжая эту мысль, Бауэр позднее писал о том, что «преодоление прошлого есть горькое лекарство», что западным немцам необходима «новая педагогика человечности»[270]. «Я уверен, — говорил он в одном из последних публичных выступлений, — ничто не ушло в прошлое, все это еще остается настоящим и может стать будущим»[271].
Через несколько дней после смерти Бауэра еженедельник «Die Zeit» назвал его «Дон Кихотом в прокурорской мантии», «бесстрашным борцом за прогресс и просвещение, одиноким среди мрачных коридоров западногерманской юстиции»[272]. Его имя было надолго забыто. Но в 1992 г. во Франкфурте-на-Майне был основан Институт имени Фрица Бауэра, и его тогдашний молодой директор — историк и публицист Ханно Лёви рассказывал мне об этом необычном человеке, о том, что делается ныне для осуществления его заветов…
Бауэр, ведавший подготовкой документальных материалов, обвиняющих палачей Освенцима, заявил на международной пресс-конференции в августе 1963 г., накануне первого заседания суда: «Этот процесс должен стать для нас предостережением и уроком. Он должен показать всему миру, что новая Германия, германская демократия способны защитить достоинство каждого человека»[273]. Значение франкфуртского суда, подчеркивал западногерманский юрист Герберт Егер, состояло «не только в осуществлении правосудия, но и в просвещении широких кругов населения»[274]. По мнению Норберта Фрая, процесс явился «первым результатом перемен в сфере преодоления политического прошлого» [275]. По словам журналиста Бернда Наумана, через два десятилетия после окончания войны многие немцы неожиданно узнали, что Освенцим «не находится где-то там, в далекой Польше», но его жертвы и его палачи представляют неотъемлемую часть западногерманской действительности. Репортаж заканчивался вопросом: «Почему эти вполне респектабельные граждане участвовали в варварских акциях, а после войны вновь превратились в самых обычных бюргеров?»[276].
Немецкий писатель Петер Вайс, автор антифашистской трилогии «Эстетика Сопротивления», писал о воскрешенном процессом освенцимском аде: «Это место, для которого я был предназначен и которого я избежал. Я был связан с ним лишь тем, что мое имя значилось в списке тех, кто должен был быть переселен туда навсегда… Живой, который сюда пришел, пришел из другого мира, он не знает ничего, кроме цифр, письменных отчетов, свидетельских показаний, они часть его жизни, его бремя, но постичь он способен лишь то, что сам испытал. Только если его самого оторвут от письменного стола и закуют в кандалы, станут топтать и хлестать кнутом, он узнает, каково это. Только если он был вместе с теми, кого сгоняли, избивали, грузили на возы, он знает, каково это»[277].