Александр Бородыня – Зона поражения (страница 6)

Татьяну повалили на ковер, на спину. Сверху нависло темное веселое лицо зека.

— Выпей!

Стеклянное горлышко бутылки опрокинулось прямо на нее, с силой продавилось между зубов, и Татьяна почувствовала, как жидкая сивуха побежала по горлу внутрь.

— Где контейнер?

Перед глазами мелькнула узкая сталь, и возле ее горла оказался нож.

— Ну, сучка!

Нож медленно отступил от горла. Изо всей силы Татьяна мотнула головой. Ударилась затылком о ковер.

Пауза продолжалась довольно долго. Лежа на спине, она слышала их голоса, но смысл не доходил. Зеки пересыпали свою речь блатным жаргоном. Осторожно она ощупала себя. Кофта мокрая, воняет водкой, юбка разорвана в клочья. Чулки сползли. Металлическая застежка на перекошенном бюстгальтере повернулась на ребро и режет между лопаток.

— Убейте меня, — попросила Татьяна.

— Не дождешься, сучка!

Темнолицый уголовник по кличке Голова прихватил рукой ее волосы и приподнял. Другой рукой он развязывал на себе брюки.

— Давай не ленись!

Синие спортивные брюки упали. Перед ней оказались мужские голые ноги. К горлу подступила мгновенная тошнота.

— Убери! Откушу! — сквозь сцепленные зубы выдохнула она.

Наверное, он ударил ее головой о стену. Сознание ушло, но, увы, быстро вернулось. Удары ног и кулаков сыпались, казалось, со всех сторон. Женщина захлебывалась в собственной крови, но не кричала.

— Где контейнер?! — повторялась одна и та же фраза. — Где контейнер, сука?! Где контейнер?

Изящные ножки стола будто подпрыгивали перед ней. Много раз она падала лицом в ковер и опять поднималась. Новый удар, новое падение. Пальцы глубоко вошли в мягкий ворс. Удар в бок, удар по голове. Комната перевернулась и встала на место. Закрепилась.

Опять удар по голове. Фраза, пересыпанная матом, была одна и та же:

— Говори!

Лезвие скользнуло по спине, разрезая кофту. Еще раз скользнуло. Татьяна поняла, что если не скажет теперь же, то, конечно, убьют. Нужно было сказать. Хоть что-нибудь сказать, хотя бы ложь. Но ее заклинило. Ни слова из себя не выдавить. После следующего удара она все-таки потеряла сознание, обмякла и замерла.

8

Снег повалил густо, накрыл Припять темным теплым ковром. Зазвенел негромко дозиметр рядом со шлагбаумом, засвистел. В снегу оказалось черной пыли больше, чем в дожде. Патруль убрался. Пошумели немного сонно, но морду бить все-таки не стали, только пообещали сделать это, если еще раз без надобности разбудит.

Шлагбаум опять заклинило, и пришлось выходить, чинить. Сурин так вдруг устал, что казалось, каждый черный собственный след, оставленный в свежем снегу, звенит. Чайник остыл. Проглатывая теплую сладкую воду, Сурин почти спал. Бессмысленная прогулка в башню совершенно измотала его. Гребнев же только повеселел после визита патруля.

— Приедем в Киев, к доктору пойду! — сказал он бодро.

— А чего так? — без всякого интереса в голосе полюбопытствовал Сурин. — Голова болит?

Тряхнув пустой медный чайник, Гребнев поставил его на табурет и, отвинтив черную пластмассовую крышку канистры, наполнил доверху водой.

— В том-то и дело, что нет. Понимаешь, не болит. У всех болит, а у меня нет. Даже с похмелья перестала стучать.

Он поставил чайник на плитку и до отказа вывернул регулятор. Вода, вылившаяся на коричневый круг, сразу слегка зашипела.

— Это же ненормально, такие отклонения от нормы, — сказал Гребнев, присаживаясь на табуретку, подпирая голову рукой и глядя, как в зеркало, в выпуклый бок чайника. — Скажу: доктор, наверное, я большую дозу где-то схватил. Проверить меня надо. Бюллетень мне нужен! Устал!..

— В десятке головная боль не обязательна, — сказал Сурин. — Многие даже бодрее становятся. Старые болячки проходят. Я слышал, тут подстрелили зека, так пулю из сердца вынули, и как ты думаешь, жив! Уже опять, наверное, сидит… Так что не всем здесь плохо. Хотя детей рожать, конечно, бабам все равно не стоит.

— Так мы ж не в десятке, — вздохнул Гребнев. — Мы в центре, считай!

За снегом башню было почти не разглядеть- тень в белом водовороте, размытая бетонная свая.

— Я вот только не пойму, — Сурин указал на башню рукой, — почему эту шестнадцатиэтажку не обесточили? Не должно там электричества быть.

— По-моему, обесточили, — сказал неуверенно Гребнев, снимая с плитки чайник. — Точно обесточили! Устал ты, Петрович! А хочешь, приляг! Часа через два я тебя разбужу, приляг, поспи.

Полная крепко заваренного парящего чая кружка так и осталась стоять, нетронутая, на столе рядом с телефонным аппаратом. Он заснул, повалившись на бок, подломив под голову руку, выпал, будто в другое пространство.

Прожектор сквозь оконное стекло бил прямо в лицо, а он даже голову не повернул, так и замер, только глаза сомкнулись. Сон вышел тяжелый, без воздуха какой-то сон, но вполне осознанный. Во сне Сурин догадывался, что все происходит не наяву, только доказательств не имел. Приснилось, что щеголь из «Кадиллака» приехал-таки, встал над топчаном, расстегнул пиджак, правую ногу в блестящем полуботинке поставил на табуретку и ругается, ругается ленивым таким трехэтажным матом.

Сурин попытался уловить смысл и уловил. Ругал тот, оказывается, его. По какой-то причине нельзя было костюм из шкафчика брать.

— А какой у вас одеколон? Каким одеколоном пользуетесь? — спрашивал во сне Сурин. — Пахнет ваш комбинезончик. Так сильно, знаете, пахнет… И в квартире в башне на четвертом этаже такой же запах… Совсем такой же, я и перепутал. Сразу можно было понять, а я перепутал!

Сурин хотел заглянуть в нахальные глазки щеголя, взять его за галстук и повторить свой вопрос шепотом прямо в морду, но не получилось. Щеголь вывернулся и вдруг оказался одетым в роскошную песцовую шубу. Он завертелся по дежурке, закружился, поднимая по-бабьи полы, захохотал. Не страшно захохотал, хотя, ясное дело, напугать хотел. Не страшно, но противно очень.

9

Судя по шороху за черной драпировкой, там, далеко за окном в мертвом городе, густо сыпался снег. От этого стало немного теплее. Почему-то она думала о том человеке, что бродил в темноте по квартире. Он больше не вызывал раздражения. Татьяна лежала на спине. Она очнулась и не смогла в первую минуту вспомнить, что произошло.

— Не пойму, Финик, замочил ты ее, что ли? — спросил рядом незнакомый, неприятный голос.

— Да не! — отозвался другой голос, помоложе. — Смотри, Голова, смотри. Дышит, падла! Точно дышит…

Сквозь кровь на лице, Татьяна увидела темный потолок над собою. По потолку бродили широкие желтые блики. Вспомнила: «Здесь нет электричества, это керосинка так странно горит».

— Связать ее надо! — сказал первый голос, и женщина припомнила темнолицего зека-рецидивиста. Она закрыла глаза, замерла.

— Давай! — сказал молодой зек. — Давай на кресло ее посадим! А то захлебнется кровищей и кони кинет!

Ее взяли за ноги и волоком потащили по ковру. Татьяна не сопротивлялась, только застонала тихонечко. Разрезанная кофта задралась, тело заскользило по колючему ворсу. Во рту больно кололи выбитые собственные зубы. Кровь текла внутрь, в горло, и, чтобы не захлебнуться, женщина чуть повернула голову. С трудом разлепив горячие слипающиеся от крови веки, она увидела перед собою синий костюм с белой надписью «АДИДАС» через всю грудь.

— Финик, — сказал темнолицый зек, — там где-то проволока была в парадняке, я видел. Принеси. — Заметив, что женщина открыла глаза, он приблизил свое лицо к ее лицу. — Ты скажешь, сука, где контейнер? — спросил он. — Или продолжим игру?

С нее сорвали одежду и усадили в то же кресло. Теперь она не могла шевельнуться, руки плотно прихвачены к подлокотникам проволочными тугими кольцами. Ясность постепенно возвращалась к Татьяне, а вместе с ясностью возвращался и страх.

Пустая водочная бутылка на столе рядом с лампой. Вещи разбросаны по комнате. Грязным пятном лежала на ковре оранжевая кофта. Трусики, бюстгальтер — все разорванное, грязное, раскидано в разные стороны, и кругом пятна подсыхающей темной крови.

— Ты думаешь, я тебя сразу зарежу? — спросил темнолицый зек, показывая ей нож. — Нет, пока не скажешь, я тебя буду медленно по кусочкам кромсать, ласково…

На этот раз она даже не шевельнулась, только сглотнула кровь. Темнолицый присел на корточки и рукой провел по женской ноге, снизу вверх. Прихватил капроновый чулок, потянул.

— Сначала мизинчик на ноге, — сказал он, — потом буфера подправим!.. Скажи добром. Ты все равно скажешь, когда я тебе губы отрежу, падла… Скажешь!..

— Хорошо… — выдохнула Татьяна. — Я скажу… Я скажу!..

Темнолицый зек наклонился над ней сверху. Татьяна почувствовала, как лезвие проникло за левое ухо. Ей стало щекотно.

— Рассказывай.

— Я не знаю… Иван хотел мне сказать. Он не сказал… — простонала тихонечко она. — Не сказал. Он не успел.

— Иван? Кто это у нас Иван? — Лезвие опять осторожно пощекотало женщину за левым ухом.

— Он умер!

На лестнице раздались быстрые шаги.

— Финик, посмотри.

Татьяна морщилась и пыталась подвинуть голову, но это не получалось, она была притянута проволокой к креслу. Она зажмурилась и вдруг услышала напуганный голос молодого зека:

— Ты чего? Ты чего, мужик!.. Убери пушку…

Потом будто хлопок, резкий короткий шелест. Звон посыпавшегося кафеля. Лезвие вошло глубоко за ухо. Боль оказалась нестерпимой. Комната разъехалась и помутнела перед глазами Татьяны, но все же она успела увидеть, как в дверном проеме возникла фигура в сером костюме. Зек по кличке Финик сделал шаг, нелепо взмахнул тощими руками и повалился. Наверное, он умер не сразу. Пиджак на спине Финика задрался, и острая складка мелко дрожала.