Александр Бородыня – Зона поражения (страница 5)

«А ведь полы здесь вымыли совсем недавно, — отметила она. — И пыль везде вытерта! Здесь живут! Определенно живут. Сколько их здесь, этих людей? Это же невозможно! Город перекрыт. Тройное кольцо колючки. Посты. Постоянные проверки. Все здания опломбированы. А они в самом центре обставляют вот такую «малину» с дорогими коврами и финской мебелью. Кто эти люди? Я ничего о них не знаю. Я знаю лишь то, что они хотят вывезти из зоны контейнер с радиоактивным сырьем. Господи, ну зачем же Иван рассказал мне об этом контейнере. Не знала б ничего, была бы цела. Нужно как-то теперь выбираться! Нужно выбираться».

Татьяна поднялась из кресла, размяла ноги. Не особенно размышляя над тем, что делает, прошла в другую комнату, открыла шкаф. В груде чужих вещей нашла толстую оранжевую кофту. Кофта оказалась твердой, но женщина надела ее. Белые костяные пуговицы никак не хотели пролезать в петли. С лампой в руке Татьяна остановилась перед зеркалом. Всмотрелась в собственное отражение. В кофте оказалось еще холоднее.

Керосиновая лампа горела вспышками неровно, но ярко. Желтый масляный круг отсвечивал и мешал как следует рассмотреть себя. Женщина поморщилась и немного отвела руку с лампой. Оказывается, глаза начисто потеряли голубизну, губы растрескались, посерели и как-то неприятно увеличились, волосы свисают неряшливыми паклями.

— Ну вот! — сказала она, обращаясь к своему отражению и затевая, как это часто теперь случалось, безумный диалог со. своим покойным мужем. — Видишь, Иван, какая я стала некрасивая. Ты бы, наверное, со мной развелся, с такой, если бы был жив. Видишь, до дому добралась, а квартирку нашу как следует так и не прибрала. Только посуду помыла. Чуть не попалась! Ты прости меня, Иван. Но мне помешали… — Она смотрела в собственные глаза и видела глаза мужа. — Не успела я! Что делать-то теперь?

— Уходи!

— Что?

Зеркало будто качнулось на нее, но это лишь качнулась лампа в собственной руке. Засмотревшись, она пропустила тихие шаги. В зеркале рядом с ее отражением появилось желтое уродливое лицо.

— Уходи! — еле слышным голосом повторил водитель, доставивший ее сюда. Его кожаная куртка темной полосой оттеняла чужую оранжевую кофту. — Уходи. — Ему явно было очень трудно говорить, он отнял у женщины лампу, вернулся в комнату и поставил ее на стол. Сказал, не поворачиваясь: — Уходи пешком. Убьют тебя иначе!

— Ты не поможешь мне? — шепотом спросила Татьяна.

— Нет.

— У меня сил не хватит самой!

Она присела в кресло, а он так и остался стоять посреди комнаты. После долгой паузы он сказал:

— Я отвезу тебя, если ты скажешь, где контейнер. — Каким-то болезненным движением он поправил у себя на шее шарф.

— Я не скажу! Не могу сказать…

Он молчал. По лестнице зашуршали две пары ног.

— Я не знаю, где он! Нет, правда, я не знаю!..

Дверь отворилась. Женщина испуганно повернула голову. Это были те самые зеки, что сели в машину возле заброшенного кафе. Один помоложе весь в каких-то гнилых прыщах. В машине он всю дорогу суетился и много курил, все время стрелял у шофера папиросы. Другой — темнолицый, спокойный, заметно припадающий на левую ногу. Татьяна знала, что в десятикилометровой зоне прячется с полсотни беглых уголовников.

Судя по всему, молодой, прыщавый, — это консерв, таких старые уголовники обычно подбивали на побег исключительно для того, чтобы потом сунуть под милицейские пули или просто зарезать и съесть, а второй, по всей вероятности, опытный рецидивист, который ушел из зоны, опасаясь раскрутки.

Татьяне, правда, казалось, что беглые зеки за колючку лезть не любят. Она не раз слышала, что они как огня боятся оцепленной радиоактивной закрытой зоны.

— Здрасте! — сказал тощий прыщавый зек, первым вошедший в комнату. Он чуть склонил бритую голову набок, посмотрел жадно на Татьяну и скорчил ехидную рожу.

Черные промороженные робы исчезли. На молодом зеке был светло-серый костюм, голубая рубашка, расстегнутая в вороте, и зимние узкие сапожки, а на старом темно-синий спортивный костюм «Адидас» и черная кирза. Он держал в руке сильно початую бутылку водки, но вовсе не выглядел пьяным.

— Ну что, допрыгалась, кобылка? — спросил он, опускаясь в кресло напротив Татьяны и закидывая ногу на ногу. — Хочешь выпить?

Он поманил женщину бутылкой. Татьяна даже не шелохнулась. Сидела на месте, чувствовала, как ее ощупывают две пары голодных глаз. Молодой зек зачем-то оправил на себе дорогой костюмный пиджак и, пристроившись на краешке стола, чуть наклонился вперед. Узкие его губы растянулись в улыбке. Стали видны ровные мелкие зубы.

— Выпьешь, Финик?

Молодой схватил протянутую бутылку и сделал жадный глоток. Он весь дрожал. Татьяна прикинула. Лет двадцать — двадцать пять ему, никак не больше. И кличка какая-то странная, не русская. Мальчишка совсем, дурак сопливый.

— Давай, Финик! — сказал темнолицый зек.

Зек вернул бутылку, поддернул костюмные брюки и вдруг вытащил нож. Свет лампы масляной струйкой изогнулся на тонком лезвии.

— Володя? — Она вопросительно посмотрела на водителя.

— Не!.. — сказал молодой и покосился, ища поддержки у темнолицего. — Володя уже ушел!

Он махнул ножом, показывая на приоткрытую дверь. Водитель опять поправил свое кашне, хотел что-то сказать, но не смог. Он взял Татьяну за руку, ладонь у него оказалась узкая, неожиданно теплая, потянул так, что женщина сразу поднялась из кресла.

— Ты, падла! Я сказал, ушел!

Старый зек сделал еще один глоток и широко улыбнулся. Ему доставляло удовольствие наблюдать за ее страхом.

Водитель повернулся и слегка подтолкнул женщину к двери.

Но выйти она, конечно, не смогла. Взмахнув руками, шофер полетел на пол. Подсечку сделал тот зек, что сидел в кресле. Играя ножом, молодой уголовник по кличке Финик также заулыбался во весь рот. Несколько секунд водитель лежал совершенно неподвижно, потом тихонечко ко захрипел. Руки его напряглись, но, похоже, сил в этих руках не было. При падении шарф на горле сбился, и теперь съехал на ковер коричневой пушистой волной. Татьяна вскрикнула. Из тонкого желтого горла шофера торчала короткая стеклянная трубка.

— Ну, ты, падаль!

Сделав шаг, молодой зек ударил водителя ногой в бок. На этот раз тот даже не крикнул. По горлу прошла судорога, и из стеклянной трубки раздался только странный свист. Он посмотрел на Татьяну. В глазах было столько боли, что женщина не выдержала взгляда.

— Володя!.. — всхлипнула она. — Володя!..

— Замочить его?

— Нет, нельзя! Держи…

Бутылка опять перешла из рук в руки. Финик сделал еще один большой глоток из горлышка и смачно рыгнул. Закусил ананасом. Водитель так и не поднялся на ноги. Получив еще один удар в бок, он медленно на четвереньках выполз из квартиры. Скрипнули металлические перила, когда, ухватившись за них, он приподнялся и пошел по лестнице.

— Зачем вы его? — спросила Татьяна. — Чего вы от меня хотите?

— Любви… — вдруг пропел сидящий в кресле темнолицый уголовник. — Любви большой и неподкупной… — И повторил с проникновенным пафосом: — Нежности. Взаимности в высоком чувстве. Ты пойми, телка, душу!.. — В интонациях его появилась даже какая-то искренность. — Я два года живую бабу не видел.

— Голова, а ты и мертвую не видел! — хохотнул Финик и добавил, обращаясь к Татьяне: — Колись, сука! Где контейнер? — Играя ножом, он повернулся к женщине. Губы Финика были мокрыми от водки и слюны. — Колись!

7

Перила на лестнице еще поскрипывали. Покалеченный водитель медленно сползал вниз. Татьяна замерла. Зек по кличке Финик надвигался на нее, чуть приседая, раскинув тощие руки. Жрал глазами.

— Голова, я больше не могу! — сказал он. — Голова, мне невтерпеж уже! Пиписька болит! — Он дернул головой как при судороге. — Я ее прирежу! Прирежу сейчас! — Он почти завизжал. — Не могу удержаться!

— Кончай базар! — обрезал темнолицый рецидивист. Он так и сидел, развалившись в кресле. — Врубись, шмара, — сказал он. — Мне очень хочется знать, где спрятан контейнер.

«Голова! — как-то отстраненно подумала Татьяна. — Кличка Голова. Нужно запомнить… Зачем? Наверное, у него фамилия Голованов или Головачев. А может быть, и нет. О чем я думаю?! Какая мне разница, кличка или фамилия».

— Я не знаю!.. — сказала она без интонации. — Я уже сказала… Я не знаю!

Короткий хлесткий удар в лицо. Она даже не поняла, как он это сделал. Все спуталось в голове. Вкус собственной крови и невыносимая боль. Молодой уголовник развернул женщину, толкнул вперед. У него были, казалось, ледяные железные пальцы. Татьяна задохнулась от крика. Зек ударил ее кулаком по спине и сразу же об стол грудью. Одним движением разодрал юбку.

— Голова, давай ты! — прохрипел он.

— Давай сам!

Перед глазами Татьяны оказалась керосиновая лампа — черно-желтое грязное пятно света, а дальше черная драпировка на окне, поблескивающие шляпки обойных гвоздей. Она будто выпала куда-то. Провалилась, перестала чувствовать боль. Ею овладело какое-то отупение. Будто насиловали кого-то другого. Раскачивался перед самым лицом горячий круг лампы. Парнишка хрипел, он толкал ее сзади, и от этих судорожных рывков внизу живота у женщины быстро скапливался огонь.

— Кончай сеанс!

От темнолицего рецидивиста разило водкой и одеколоном, наверное, вылил на себя полчаса назад целую бутылку.