Александр Бородыня – Зона поражения (страница 43)

Быстро темнело. Вспыхнули фонари. Город за окном дежурки стоял по-весеннему уютный, черно-оранжевый, пустой. Асфальт мутно отблескивал, и опять мигал проклятый светофор в конце улицы. Игнатенко поужинал, предложил Сурину составить компанию, но тот отказался, расстегнул пояс и завалился на топчан. Закинул ноги выше головы, так, что задрались почти к потолку острые носки сапог, и задремал. Сурин даже позавидовал, не видел еще ничего парень, нервы непорченые, сон хороший.

«Ну, рапорт я, предположим, написал, — присев у стола и глядя сквозь грязное стекло на улицу, думал Сурин. — Предположим, неделю они будут его рассматривать. Потом вызовут, будут пугать. Как они будут меня пугать? Скажут, что никто после милиции на работу не возьмет! Ерунда, не те времена, в фирму какую-нибудь пойду в охранники. Скажут, что бесплатное лечение будет, только пока я работаю! Тоже вранье, они меня теперь обязаны до самой смерти лечить… Так что получается, недели через три, максимум через месяц свободен! — В голове его опять неприятно звенело, но собственные мысли казались логичными, не путались. — Поеду в Москву к сестре… В «Сандуны» можно сходить…»

На столе перед ним лежал график. Сурин еще раз изучил его. Все машины на сегодня прошли. Можно поспать. Он взял авторучку и на полях попробовал нарисовать женскую туфлю. Ничего не получилось. Звон в голове то переставал, то нарастал — привычная полусонная вибрация. За окном все покрылось будто тоненькой серебряной пленочкой. Зашуршало. Пошел дождь.

Зеркальная витрина в конце улицы посверкивала в глаза, он долго смотрел на нее, не отрываясь. Сосредоточился на одной точке и смотрел. Пытался представить себе, какой же станет жизнь без всего этого, без радиации, без ночных дежурств, без таранов с перестрелками, пытался представить и не мог, казалось, что останется он здесь навсегда, как далеко ни уедет.

Шестнадцатиэтажная серая башня за тонким прозрачным пологом дождя опять притягивала и притягивала взгляд Сурина. Он разглядывал окна, пытался различить, хотя на таком расстоянии это было невозможно, цела ли пломба на подъезде, мысленно входил внутрь, поднимался по ступенькам, растворял дверь…

Слева от подъезда на четвертом этаже горело окно. Вероятно, Сурин отключился на пару секунд, глаза слиплись, стул немного покачивался под ним. За спиной посвистывал во сне молодой сменщик. Сурин потер кулаком глаза. Нет, ему не привиделось. Окно только мигнуло и опять осветилось изнутри. Женской тени на занавеси не было, но, судя по движению света, что-то там в квартире все-таки двигалось.

— Теперь ты от меня не уйдешь! Не уйдешь!

Он не стал будить Игнатенко, пусть спит. У молодых свои сны, у стариков свои. Накинул полушубок, схватил автомат, от двери вернулся, дернул нижний ящик стола и сунул в карман пломбир. Нужно будет за собой опечатать, а то потом неприятностей не оберешься.

Уже возле самой башни он споткнулся о какую-то выбоину.

Висящий на ремне автомат больно ударил в бок. Остановился. Улица перед ним была желто-оранжевая. Не мигая, ровно сквозь висячий дождь горели фонари. Клубился в самой глубине улицы туман, и никакого больше движения. То ли тишина звенит, то ли в голове звон. Сурин взял автомат рукой, тяжелый и теплый. Тяжесть автомата немного успокоила.

«Зачем я? — спросил он себя. — Чего я хочу?.. Зачем я опять полез?»

Но ответить себе на эти вопросы он не смог, потому что слишком хорошо знал: ответ на них скрывается за написанным уже и поданным рапортом об отставке.

Пломба на подъезде башни оказалась сорвана. Болталась нитка. Сурин ощутил азарт. Сердце задрожало в груди, звон в голове принял частоту сердца и колол изнутри в виски нечеткой морзянкой. В луче фонарика выскочили из темноты ступеньки, засыпанные хламом, ободранные перила, битое стекло.

Дверь в интересующую его квартиру оказалась распахнута.

Сквозной воздух неожиданным порывом, налетев снизу, охладил лицо. В квартире горел свет. На кафеле лестничной площадки лежала подрагивающая желтая полоса. Сурин выключил фонарик.

Квартира была трехкомнатная, стандартная. Шагнув внутрь, в переднюю, Сурин одной рукою засунул фонарик глубоко в карман, другой рукой снял автомат с предохранителя.

В тишине металлический щелчок прозвучал неестественно и громко.

— Кто здесь? — спросил женский голос.

Женщина находилась где-то в глубине квартиры, и Сурин видел только ее покачивающуюся тень на порванных обоях.

— Милиция! — мгновенно пересохшим ртом сказал он. — Выходите с поднятыми руками, иначе я буду стрелять.

— Не стреляйте, пожалуйста, — попросила женщина. — Да вы пройдите, пройдите в комнату… Не бойтесь, я здесь одна.

— А я и не боюсь… Почему вы подумали, что я боюсь?

Каждое слово давалось Сурину с большим трудом, также с большим трудом давался ему и каждый следующий шаг. Он вошел в комнату и сразу увидел женщину. Лет сорока, маленькая, кутаясь в какую-то дешевую синюю кофточку, она сидела в кресле и смотрела на него настороженными серыми глазами.

— Как вы сюда попали? — спросил Сурин. — Вошла… У меня есть ключи от этой квартиры. Это моя квартира, я здесь прописана.

— Вы со станции?

— Нет, я уже девять лет не была на станции.

— Вы сорвали пломбу на подъезде… это запрещено!

— Я знаю, но мне надоело по канализации лазить.

Он пытался найти в этих серых глазах огонек сумасшествия и не находил. Женщина, ощутив взгляд как угрозу, опустила голову, поправила на коленях черную юбку.

— Если вы убьете меня, я не обижусь! — сказала она.

Сурин положил автомат на стол, присел. Старая обшивка кресла затрещала под его весом, лопнула. Только теперь он ощутил, как устал. Голова кружилась, перед глазами плавали темные круги, но сердце почти успокоилось, в груди стало тепло.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Татьяна.

— У вас есть какие-то родственники, знакомые… — Во рту было все еще сухо. — Ну, в общем, кому можно было бы сообщить…

— Нет. — Она покачала головой, и легкая улыбка скользнула по ее тонким бесцветным губам. — Никого, все здесь, мой муж погиб через несколько недель после аварии, он был пожарником, через несколько дней там же в Москве скончался и мой отец, а потом я потеряла и детей. Я письмо подруге написала. — Она протянула руку и взяла со стола заклеенный конверт с уже надписанным адресом. — Я была бы очень благодарна вам, если бы вы его в ящик опустили. — Она протянула Сурину письмо. Конверт чуть дрожал в ее пальцах. — Опустите! Что вам стоит.

Здесь ничего особенного, просто запутала я ее. Нужно, чтобы она знала.

На конверте ясно можно было различить слабенький серый треугольник — след. Письмо, вероятно, было только что написано и заклеено. Получалось, что эта женщина пришла в свою квартиру, открыла дверь ключом, зажгла свет так, будто все вокруг было прежним, присела к столу и написала письмо своей подруге.

— Таня, — мягко сказал Сурин, засовывая конверт во внутренний карман полушубка. — А если я помогу вам выбраться из зоны? Тихо, так, что никто не заметит. Вы согласитесь? А что? Поживете пока у меня… Я уже подал рапорт, ухожу в отставку… Пойдемте? До утра спрячу вас на посту, а потом сам вывезу…

— Пожалуй, я соглашусь! — после нескольких минут молчания сказала она. — Но только без вещей я не поеду. Мы можем взять какие-нибудь вещи?

— Да… Наверно!.. Только немного.

В какой-то блаженной расслабленности Сурин сидел в кресле, а Татьяна ходила по всей квартире. Иногда она наклонялась, поднимала с пола какую-нибудь вещь и укладывала ее в среднего размера картонную коробку, иногда что-то доставала из шкафа, прикладывала к себе тряпку: платье или кофточку — и тоже упаковывала.

«Зачем ей здесь одной, зачем… — размышлял Сурин. — Утром посажу на заднее сиденье, накрою брезентом… Кто меня щупать будет?.. А к обеду мы уже в Киеве. В квартире уберет. Сколько лет без женской руки… Правильно, правильно все! Правильно я, вовремя рапорт написал».

Сложенная и туго связанная бечевкой готовая коробка стояла на столе. Когда Татьяна связала ее, Сурин не заметил, наверное, все-таки задремал ненадолго.

— Ну, так я пойду, — сказал он, поднимаясь из кресла. — Гляну, как там мой напарник. — Он повесил автомат на плечо, поднял коробку и вышел из квартиры. В дверях он обернулся. — Минут через пятнадцать я за вами вернусь. Я скоро…

На улице он остановился, поставил коробку рядом с собой на асфальт, вытащил из кармана пломбир, тут же сообразил, что незачем ставить новую пломбу, потому что через несколько минут все равно придется ее сорвать. Взял коробку и зашагал через улицу. Дождь почти перестал. В дежурке играло радио. Похоже, молодой сменщик проснулся.

«Как бы мне ему все это получше объяснить? — спросил у себя Сурин. — Ведь не поймет! Ничего не поймет. Ругаться будет… За телефон хвататься будет…»

Оконная рама распахнулась на удивление тихо, совсем неслышно, но Сурин ощутил спиной это движение. Он замер. Он понял, что сейчас произойдет, и боялся обернуться.

«Все равно я уеду… Уеду… — Он скрипнул зубами, повторяя про себя одно и то же. — Что меня держит? Я уеду отсюда… Меня ничего не держит… — Он даже пригнулся от ужаса, так, будто могли ударить по затылку, вобрал голову в плечи. — Я уеду…»

Тело ударилось об асфальт, Татьяна даже не всхлипнула.

Отшвырнув коробку, Сурин бегом кинулся назад. Старая, туго стянутая бечевка лопнула, и из коробки на черный мокрый асфальт посыпались игрушки. Выпала и откатилась в сторону большая розовая голова целлулоидного пупса. В свете фонаря мелькнула пухлая, грубо нарисованная улыбка.