Александр Бородин – Душа лисы (страница 2)

Выломанная клешнями стена старого кинотеатра. Фотография мамы с подружкой; афиша. Чёрно-белое кино, летние платья. Царапины бетона, белые царапины фотографии. Путешествие на теплоходе; шахматная задумчивость. Белые сгибы; бумага прорвала глянец. Отклеившиеся карманчики-уголки; толстый картон.

Студент пьёт кофе на лавочке. Стихший от безнадёжности голубь-попрошайка.

Подошёл пёс, ткнул мокрым носом. Я поискал глазами подвальный магазин. Купил ему колбасы и воды. Он ел; пил, расплёскивая вокруг. Асфальт; чёрные пятна, выброшенные языком. Пёс наелся, ссутулился и ушёл. На амбаре висел раскрашенный замок.

Капля бензина расплылась в луже. Крыло стрекозы, рождённое без тела.

Вошёл на рынок, пахнущий водорослями.

Вышла, смеясь, толпа, тоже успокоилась. Дама как-то нехорошо дёрнулась туловищем.

Круглый стол, выложенный мелкой плиткой. На него страшно лечь зубами. Чернота под столом – глубина моря.

Рыжие лица фруктов; продольные рты. Лежат, перевёрнутые, друг на друге.

Охранник растворял в стакане витамин.

Рыбы; их толпой лишили волн. Вздыхали, раскрыв раненые крючьями рты.

Сонный и грузный торговец мёдом.

Скользкая грязь ползла нечистыми насекомыми.

Дышала огнём торговка на торговку. Сбрасывал пепел под прилавок усач.

Расчесавший укусы бледный мальчонка; распухли. Мама смотрит на яблоки, дыни. Продавец кладёт два лайма сдачей. Мальчонка держит маму за пакет. Та устало отмахивается от пальцев.

Торгующий шкурами повесил музыку ветра.

В углу мясницкой висит распятие.

Тёмный угол светил черепом коровы.

Заклинатель змей устало сложил руки.

Бездомная кошка вылизывает бок второй.

Заснувшая подушка в распахнутой подсобке. До зимы повис пухлый пуховик.

Ребёнок с синей пластмассовой саблей. Белая полоса поперёк, видимо, погнул. Видимо, ударил ей о стену.

Вывеска качается лупоглазя нарисованную рыбу. Цепи скрипят зубами и мучаются.

Уборщица осыпает опилками пепел; сметает.

Выпуклый лоб рыбины, ямками глаза. Стукает лбом стекло, чернит ямами.

В тулупе шаман, рядом лиса. Безумная, раз вышла к людям. Зажигает раскосые глаза шамана, лает. Раскрывает горячую пасть, показывает десны. Обходят шамана люди, обходят лису. Он кидает ей мясо, уходит. Лиса глядит и лает хрипло. Грязное мясо и чёрная кровь. Лиса убегает вглубь рядов; взвизги. Бледная пустота между густыми рядами. Ноги, обутые в ботинки, сандалии. Кто-то бросил сигарету, красный уголёк.

Спрут в густой воде аквариума. Тянет щупальца из узкого прямоугольника. Затягивает в свою кофейную бездну. Продавцов, кафельный пол, брызги крови. Пятна твёрдых луж, меня, город. Остаются такси, огонь и иглы. То, что позволило бы выбраться. Кто-то выходит ощупью, кто-то засыпает. Кто-то ложится у спрута – умирает. Кто-то царапает тонкие стёкла аквариума. Я царапаю тонкую кожу запястий. Розовая жидкая кровь лезет наружу. Спрут говорит: уходи, не нужен.

Улица пылью мучает кисти рук. Чужие глаза заставляли меня отворачиваться. Старушечий окрик переходил дорогу красным. Расползшаяся земля под колёсами трактора. Выпотрошенные рёбра асфальтовых дорог; прутья. Падающий вниз пух; рук прах. Окрик старух и взвизг зверья. Гогот птичьих стай; проросшие прутья. Тайное слово дней: беги, беги. Тайный шепот травы: пригнись, ляг. Мёртвые травы, сложенные за рёбрами. Дом, пыль, глаза, дорога, право.

Тля ворошила плоские мясистые листья.

Я вернулся домой; хрипнул паркет. Снег не растаял на подоконнике. Я сел за письменный стол. Разводы дерева под стеклянным лаком. Пустая поверхность; нет ученических тетрадей. Нет журнала; фигурки круглой земли. Я заглянул под стол; ножки. Я написал на снеге буквы. Снаружи жгло зноем; чужая высота. Безразличный воздух, тихие окна, свет. Бесконечное количество воздуха снаружи окна. Рвётся квадратом в тёмную комнату. Чужие буквы на сухом снеге.

Пришел на работу в лонгсливе. Но в КБ заметили, – глазами. Грязно-кровавые бинты под рукавами. Надежда Константиновна выбежала, Алексей подошёл. Потушевался, положил руку на плечо. Тут же отдёрнул; за спину. Из коридора быстро – начальник отдела. Локоть, отвел меня в кабинет. Там, где раньше сидела копировальщица.

Теперь редко чертят за кульманом. Я и сам – только эскизы. Впрочем, зря, мне ведь нравится. Нравится шершавый запах ошкуренной доски. Двигать каретки, пластиковый скрип шарнира. Но всё должно двигаться вперёд. Ничего не поделаешь, двигаться, двигаться. В отделе стоят два кульмана. Но все чертят в программе. Мы вбиваем координаты в строку. Серый крестик невидимо – на место. Не перемещаем линейки по ватману. Эскизируя, смотрю на лист сбоку. Будто мелкую белую пыль стряхнули. Приклеили на поверхность мёртвого дерева. Она обдирает собой слои углерода. Сейчас, лежа, я представляю это. Я веду карандаш по листу. Мурашки; я могу давить сильнее. Тогда чёрная косточка оползает больше. Передавленный грифель ломается и прячется. В зло ощетинившейся деревянной оправе. Никто не стоит за кульманом. Никто не обводит тушью чертежи. Нет синек, и копировальщицы нет. Оставшиеся архивы в её кабинете. Потухшие от былого страшного гнева.

Я работаю инженером, конструирую краны. Им – инженером – стал после курсовой. Я сейчас думаю об этом. Смонтировал курсовой редуктор вверх ногами. Так ничего работать не будет. Толстые линзы преподавателя преломляли лист. Такая постановка возможна, – извернулся, доказал. Смех, только за находчивость оценю. Безотрывно катил измаранным чернилами шариком. Синий жир на податливой бумаге. Кругло выведенное «отлично» в зачетке.

Безралично ко мне стоящий кран. Родившийся из прыгнувшего ниоткуда пикселя. В место, которое указал я. Мне и сейчас это нравится.

Начальник отвёл меня к копировальщице. Провёрнутый, вынутый из замка ключ.

Я стоял, опираясь на стол. Начальник безотрывно смотрел в окно. Несколько слов будто по работе. Не связанные между собой слова. Выдохнув слова, взглянул в окно. Я тоже – машинально – выглянул наружу. Громадное окно цеха – металлические квадраты. Мокрая дорожка с тонюсенькими берёзками. Скульптура рабочего в широкой одежде. Повернуть голову влево – морковная столовая. Не хотелось искать связь слов. Я отвернулся, вернее, опустил голову. Смотрел на истёртый линолеум, квадраты. Начальник больше ничего не говорил. Худой мужчина в коричневом костюме. Смотрел и смотрел в окно. Один раз зачем-то сказал «да». Вскоре в дверь вкрадчиво постучали. Технолог, узнал её по стуку. Разговаривала также вкрадчиво, как уролог. Начальник вынул из кармана ключ. Начальник впустил в кабинет врачей.

Долго везли в полутёмном кузове. Долго – уже в клинике – оформляли. Клиника в низеньком беспамятном здании. Сидел на обитом дерматином стуле. Боялся пошевелиться – искусственная кожа треснет. Сдвинуться, – и разойдутся грязные морщины. Изломанная рана, бледно-молочная изнанка. Дыша тишиной записывали мои характеристики. Будто хотели испытать на изгиб. Переодели и объяснили где курить. Изучили мою сумку и вещи. Убрали которыми меня можно повредить. Медсестра закрыла с ними зиплок. Медсестра проводила меня в палату. Лёг в кровать у окна. Я устал и мгновенно заснул. Кровать пахла резиной, резиново взвизгивала.

Плотная ткань испуганного костюма начальника. Ткань, согнутая утюгом вдоль брючин. Перламутровый лак жаждущих ногтей технолога. Провела по гладкой фанере двери. Ещё закрытая дверь после стука.

Дед

Моего деда арестовали на улице.

Он – студент – возвращался из радиотехнического. И к нему подошли двое. С этими двумя были понятые.

Строился город Березники на Урале. Запланированное место для химической промышленности. И деда увезли на стройку.

В березниковских бараках уже жили. Пленные солдаты и депортированные немцы. Немцев было больше; часть – волжские.

Дед сторонился немцев; холод затылка. Они смотрели стеклянно и прямо. Они смотрели, не отводили глаз. Дед знал, что они – убийцы. Убивали точно таких, как он. Они не должны так глядеть.

У многих немцев были очки. Круглые, в роговых оправах, металлических. Дед складывал из пальцев кольца. Прикладывал к глазам, показывал немцев. Как они ходят – прямыми пальцами. Спокойный и надменный немецкий шаг. Как берут ладонями нашу землю. Псаммозем в плоских белых ладонях. Говорят о будущей католической церкви. Березниковская церковь – в их ладонях.

Дед сдружился с пленным японцем. Морщинистым, сильно коричневым, очень худым. Гораздо уже тощего семнадцатилетнего деда. Японца захватили как языка – там. Привезли сюда с Дальнего Востока. Захватил разведчик из посёлка Пожва.

Пожва оказалась недалеко от Березников. Всего шестьдесят километров по Каме.

Я съездил туда, в Пожву.

Теплоход дрябло плыл по Каме. Касался причалов Тамана и Городища. Полуголый человек вечно крутил колесо. Оно опускало мостик, выгибаемый ногами. Брюхастые рыбки плавали в спине. Выцветшие татуировки, провалившиеся в тело. Крутил колесо; крутил косточкой локтя. Люди жадно садились в теплоход. Спины курток, обвитые усами рюкзаков. Мягкие книжки, вспотевшие от воздуха.

Кама раздвигала ветви пожилого леса. Теплоход плыл, цепляя ноготками воду. Ползло небо над каменной Камой. Маслянистые чебуреки вываливали серые внутренности. Тамбур пах краской; хрипло кашлял. Теплоход плыл, трясь трещинами, хрустя. Одержимый нищий дрожал тощей ногой.