Александр Бородин – Душа лисы (страница 11)

Теперь его нет; слабым сдался. Самурай Родинка сидел у костра. Грязь и влага, грязь, влага. Уходящие воспоминания плыли под веками. Всё, что я видел, – там. Я на месте у костра. Сухость, жар огня, сожженная влага. Синий воздух безволия и безнадёжности.

Дрожала чернота, наброшенная сёгуном Коджи. Прижималась к костру, задевая, отпрыгивая. Пыталась утолить свой холодный голод. Самураи, не задумываясь, находили места. Свои точки равновесия, зыбкие зоны. У костра сгущалась холодом чернота. Немного тепла, переданного костром сквозь. И дальше – снова холод, холод. Валун спал, вздрагивая и улыбаясь. Перед опрокинутым камнем сидел Клочок. Замер в сонном, усталом обмороке. Пятнышко закрывал, проваливаясь, глаза; вздрагивал. Открывал их и глядел вверх. Лежал на траве и чувствовал огненные языки, скрывшие всё, заставляющие работать; вверху пролетел густой чертой жаворонок, шумно вдохнуло воздух большое животное в лесу. Пятнышко закрыл глаза – багровый свет – пролезал через веки и скрывал всё, что было сказано ночью, вязкими языками, свалившихся в свои тьмы людей. Вскрикнул сломавший спину зверь – громадный, синий, сожраный чужими зубами – вскрикивал, пока не был успокоен матерью Пятнышки. Рука её лежит на вздрагивающем загривке зверя, безволосые складки под пальцами. Его мать лечила животных, и он видел, как неподвижно – самодовольные кошки, яростные псы, упрямые козлы – смирно сидят в бамбуковых клетях, висят, взятые ею за шкирку – словно они стали вещами. Она смотрела на них редко моргающими глазами, и они становились вещами, послушными ей. Глиняные суставы лап, покрытых жесткой шерстью, кончающихся слоистыми когтями. Узкие животы, заканчивающиеся изуродованными сосцами. Коричневые гортани, заканчивающиеся гнилью обнаженного корня. Они узнавали всё о себе под её взглядом и покорялись. Пятнышко знал, что и звёзды также – редко моргая – смотрят на людей и делают их покорными вещами. Киока – подруга Пятнышки – уходила, и Пятнышко падал и ему снились кошмары, как моргал громадный глаз, в котором он лежал и не мог встать, руки и ноги свисали над ресницами, глаз моргал и ранил Пятнышку. Тот кричал, но сам не слышал свой крик, словно кто-то бил по запылённым листам лопуха, что росли у него внутри. В глазу плыли белёсые нити. Звенели деревенские колокола, начинался снег, кашляла мать; грызли черви; шевелила губами мать, глаз наливался едкой, съедающей раны, слезой.

Утром ещё царапалась японская луна. За пределами черноты прошел дождь. Трава блестела, как серебряный снег. Сёгун Коджи от страха вздрагивает. Спина изгибается; рука хлопает землю. Ноги резко подбрасывают большое тело.

Самураи просыпались, собирались, отряхивались. Повара давно уже уложили инструменты. Принц Ямато что-то говорил Изаму. Сгоревшие седые угли присыпали землей.

Чернота прилипла к нависшей скале. Стекла, собравшись каплями, в лужу. Когти подцепили, вложили в морщины.

Сёгун вскрикивает, выстраивает самураев рядами. Сёгун дважды хлопает в ладоши.

– Баку съел мой дурной сон. Ты, Бисамон, съешь мою жизнь! Дай нам демонов – сокрушим демонов! Дай нам смерть – достойно поблагодарим! Твоя воля, Бисамон, – наша воля. Волей дать знать время смерти! Мы говорим, – долг тяжелее горы! Мы говорим, – смерть легче пуха!

Далеко в море куковала вода. Лицо Коджи ещё перед войском. Все стоят прямо, раздуваются доспехи. Сзади – со своим отрядом принц. Ветер приносит лёгкий запах болота. Ноздри сёгуна раздуваясь вбирают вонь.

– Как между ног любимой женщины!

Войско смотрит прямо, приподняты губы. Хохочет, Коджи разворачивается на месте.

Носящиеся вороны зевают, стелют перья. Живущие высотой ястребы обжигаются солнцем. Последнее облако глотает японскую луну. Кровянистые ягоды зовут из поля. Как человек, вдали глядят волки. Воздух густ, умытый, полнится зноем. Твёрдая земля светится спекшейся пылью.

Царапаются кузнечики, гладят землю гусеницы. Бабочка отлетала от цветка; качнулся. Цвета лишались бабочка и цветок. Узкие стебли злаков в поле. Закручиваются вокруг узкой пустоты внутри. Их воспалённые колени дрожат жаром.

Самураи идут, спускаются в овраг. Хлопья утреннего тумана облепили колючки. Ноги самураев тяжело мнут траву. Чавкают варадзи в размытом песке. Над ручьём висит густой туман. Бежит, толкаемое берегом, голубое небо. Грузные птицы летят у ручья.

Щурятся глаза Коджи – высматривают птиц. Раздуваются ноздри, – ищут чужой след. Коджи отыскивает дорогу, шепчет: Кэ!

Самураи поднимаются по мышиной ниточке. Оставила обнаженной железой в боку. Мышиная ниточка вывела из оврага.

Лежит широкая, без холмиков, равнина. Широкая, раскалённым призраком качающаяся вдали. Вдавленная в каменистую землю дорога. Сбоку часто взвизгивают стайки птичек. Цикады бесконечно натирают густой воздух.

Войско идет, взгляд всех – точка. В каждой руке своё оружие. В правой руке – их знамя.

Они долго идут, несут спины.

Голова сёгуна встряхивается – прогоняя что-то. Стоит тишина – слышны звуки войска. Скрип кожи доспехов, трение металла.

Муравей изогнул тельце на листе. Застыл у выпуклой сладкой капли. Уставился на мерно выстукивающих самураев. В капле отражались дрожащие усы. Сосны нетерпеливо и зло щетинились. Солнце высоко плыло; трещала саранча. Капля съёживалась, оставляя белый след. Муравей схватил остаток, побежал вниз.

Пыль, солнце – мокрые, тёмные лица.

Иногда их лиц касается ветер. Ласково; завороженный упрямым шагом самураев. Летит по делам с моря. Этот ветер щекочут хвостами стрижи. Своими бесшумными и многими ныряниями.

Поднятая ладонь, указательный палец – вверх. Войско останавливается, взгляд всех прям. Ладонь сёгуна Коджи поднимает самурая. Глаз осматривает сломанную вчера ногу. Ноготь надавливает слоистой пластиной ткань. Сочится желтый гной сквозь повязку. Гной воняет, глаза самурая расширены. Самурай смотрит на сёгуна Коджи. Он видит крупные поры лица. Шарики полупрозрачного пота над лбом. Гладкая кожа, вдавленные луковицы щетины. Коричневые пятна – вынутая светом старость. Ноздри Коджи расширены – обнюхивают рану. Пальцы размотали ставшую грубой ленту.

Губы Коджи круглятся толстой трубкой. Дуют на ногти левой руки. Они раскаляются и становятся красными. Рука поднимает самурая за пятку. Ноготь мизинца вырезает вскипевший гной. Раскаленная пластина прижигает тёмную рану. Воняет горелой плотью, самурай молчит. Сёгун накладывает гипс из глины.

– Должен был позаботиться о товарище! – Палец Коджи указывает на самурая. Стоит рядом с пустым местом. Рука Коджи приближается к нему. Раскалённый ноготь протыкает грудь самурая. Спина – в бледно-синем суйкане. Проступает родимым пятном пятно крови.

Ладонь Коджи выкапывает ладонью яму. Кладет мертвого самурая, присыпает землёй. Ладонь утрамбовывает могилу, прижимает тело. Ладонь взмахивает, Коджи идёт дальше. Самураи идут дальше, держат оружие. Взгляд всех прям, ряды полны.

Лошадь принца Ямато вскидывает копытами. Ему иногда кажется, что он не то спит, не то плывёт. Что иногда войско идёт не вперёд, а прямо на него, только задом наперёд. Он видел свой отряд и все они – сухолицый Сатоси, всклокоченный Хитоси, скалящийся Яхара, одноухий Масаюки, улыбающийся Изаму и сердито-добрый Джунучи – мерно вышагивали в такт всем – всем – и взгляд их был прям. Справа перевернулось перекати-поле, да, завертевшись, поднялась в воздух изломанная мертвая трава. Принц сщурился – по большой голове сёгуна скатывались громадные прозрачные полусферы и – ничего не оставляя – сползали по бурой шее за ворот. Принц знал, что остаток жизни он проведёт в молчании, и что принцесса Ото Тататибана будет светится тёплым огнём рядом. Рядом с его служением, с его немой молитвой. Рядом с его днями и ночами. В его пещере и рядом с его чашей. Его светлые одежды будут светлы, его руки будут чисты. Он промолчит всю жизнь, и она – рядом с ним – промолчит.

Самураи идут и идут рядами. Тени двигаются кругом, успокаивают траву. Коричневая земля тиха и тверда. Дымится пыль, ложится на место. Бурая дорога утопает ещё глубже. Бурая дорога вспархивает над землёй. На дороге вырастает одинокий лес. Перепутанные стволы и выкрученные ветви. Всё яростно и настороженно глядит. Всё ждёт действия, боится войска. Поднятая ладонь – остановка, лежит тень. Сёгун берет с неба молнии. Ладони хлопают и трут себя. Сёгун окружает огнём выгнутые деревья. Огонь – сперва осторожно – касается коры. Резко разбегается по стволам вверх. Оставляет раны и рубиновые пятна. Оцепеневшие болью и ужасом деревья. Вспыхивают кроны, деревья колышутся, поздно. Сёгун Коджи оборачивается к самураям. Рот показывает иссиня-чёрные дёсны.

Войско проходит по хрустящей золе. Они идут, их взгляды прямы. Их тени плывут вокруг них. Их тени удлиняются и съеживаются. Прозрачный воздух готовится вобрать тьму.

Придорожная трава не держит себя. Жмётся к земле – узкая, острая. Широкие листья растений смугло-жёлты. Они пыльны и искусаны острым. От них ползут большие тени. Ползут, качаются, темня друг друга. Ползут на дорогу, касают варадзи.

Рука сёгуна лезет за пазуху. Рука вынимает раскалённую горсть цыплят. Тело наклоняется низко к земле. Толстая кисть ложится на дорогу. Цыплята скатываются с круглой мышцы. В уставшую за день пыль. Цепляются за острые выступы мозолей. За желтые борозды на ладони. Сёгун Коджи разрешает разбить строй.