Александр Большаков – Истории из Кенигсберга. Кенигсберг, которого больше нет, но в нем живут люди (страница 6)

– Пошли вон, – сказал Иван, – я сам разберусь, кто тут немка, а кто полурусский. Шинель, как самый старший попытался покачать права, но ему в нос прилетел крепкий удар от Егора, который отомстил сразу за всё, за Еву, за Марту и вообще за сорванную, замечательную прогулку.

И тут Егор понял, что эта прогулка была последней, что их теперь будут ждать и караулить, чтобы забрать Еву в лагерь, чтобы отомстить им за этот выстрел и этот удар в нос. За себя он не боялся, но Ева…

Иван сказал парням: – Уходите, я отведу её к коменданту и она поедет в лагерь. Тоже мне нашлись кавалеры, мы на фронте за такое к стенке ставили. Пошли вон!

Пацаны ушли, Иван подошел к Марте и отвязал её – она поняла на чьей он сейчас стороне, и не тронула его, более того, пошла с ним на веревке рядом, как будто он её новый хозяин, как будто, так и надо. Ева перестала всхлипывать и стала вытирать Егору лицо, оторвав от платья кусок кружева.

– Перестань… – бубнил Егор, а сам хотел, чтобы она вытирала кровь с его лица вечно, ведь рядом с ним, как в его мечтах снова был локон белых волос и щекотал ему щеку.

Ева шла, вдыхая запах груш и яблок, смотря на голубое небо, которое она увидит теперь нескоро, да и увидит ли вообще. Ей опять надо возвращаться в подвал, опять пить из трубы и спать рядом с угольной кучей без надежды выйти на улицу. Сказка, едва появившись снова превратилась в явь, как это было в последнее время постоянно. А Марта шла в полной растерянности, почувствовав крепкую руку мужчины, не понимая хозяин он или нет, но его уверенная походка и полное отсутствие страха перед ней, приказывали ей слушаться, особенно после того, как он защитил ее хозяйку в той ситуации, когда защищать её была обязана Марта.

Все это промелькнуло перед глазами Егора в тот момент, когда паровоз дал очередной гудок, и толпа охнула и как большой рой в улей, стала втягиваться в вагоны-теплушки, Егор последний раз увидел Евину светлую голову и завыл, завыл как женщина, которая провожает мужа на войну, понимая, что с этой войны он не вернётся, и видит она его в последний раз. Ему было плевать, что про него думают стоящие вокруг солдаты, отец, да кто угодно, он вглядывался и вглядывался в этот человеческий муравейник, пытаясь запомнить каждый момент, каждый штрих этого безумного отъезда хозяев Пруссии в неизвестность.

Егор Иванович Кузнецов вздрогнул от ярких воспоминаний, которые происходили почти полвека назад. Сейчас он стоял на центральном острове Калининграда, который все называли «могилой Канта», потому что там находился бывший кафедральный собор Кенигсберга, у стены которого и был похоронен немецкий философ Кант. Шел июнь 1994 года, это было самое прекрасное время года в Калининграде, когда буйство зелёной листвы закрывало все несовершенство современной и несовременной архитектуры.

Над собором кружил вертолет, он должен был сегодня установить флюгер на главную башню собора, после чего тот будет похожим на Der Dom Кенигсберга, а не на послевоенные развалины, и, явно станет главной достопримечательностью Калининграда, привлекая туристов и из России, и из Германии, ностальгирующих туристов, тех жителей Кенигсберга, кому посчастливилось дожить до того времени, когда им разрешили посетить Калининград.

Недалеко от него разворачивался бело-голубой автобус, двухэтажный, Егор Иванович таких и не видел раньше, на борту было написано Stern Reisen. Из окон торчали лица мужчин и женщин, бабушек и дедушек, которые смешными маленькими фотоаппаратами пытались, не выйдя из автобуса, запечатлеть всё, что видели. Автобус наконец встал и открыл двери, из которых очень медленно стали выходить пожилые люди, одетые не так мрачно, как одевались старики в СССР, в серое и коричневое. Женщины часто были в юбках до колен, мужчины в бриджах, делавших их похожими на взрослых детсадовцев, или в белых брюках и майках, похожих на майку Бориса Ельцина, когда он играл в теннис.

Егор Иванович снова посмотрел на вертолет, в котором явно был очень опытный пилот, который практически сразу примерил флюгер на башню, и начал потихоньку его ставить. Немцы, вышедшие из автобуса, загалдели на своем, и стали щёлкать забавными фотоаппаратами. Однако одна женщина привлекла его внимание своей прямой спиной и ростом выше среднего. В голове у Егора Ивановича что-то щелкнуло, пересохло в горле, и он сухими губами прошептал: Ева…

Высокая женщина обернулась, полоснула его своими небесно-голубыми глазами, которые вдруг расширились, и из них потекли слезы, как тогда, в сорок шестом, возле качелей. – Ева, – снова сказал Егор, и тот ледяной ком, которые он носил в груди уже сорок шесть лет, со времени депортации Евы в Германию вдруг начал таять. Егор пошатнулся, сделал шаг назад, и опустился на скамейку.

– Ева, – опять прошептал он, ледяной ком продолжил таять, заполняя водой легкие, не давая дышать и говорить. Егор попытался встать, но не смог, он смог лишь посмотреть наверх, на голубое небо, где плыло облако, похожее на собаку, облако вильнуло хвостом и позвало его к себе. – Марта, –  подумал Егор, ты меня ждешь?

Четыре не мушкетера

ГЛАВА 1. ЗУБНАЯ ПАСТА

– Ты еще зубную пасту привези, сказал Сашка. Сашкой его звали потому, что фамилия у него была Александров, при этом имя, которое никто не использовал, у него было Василий. Они все звали друг друга по кличкам, а не по именам, благо, что фамилии были говорящими. Так Петя Ващенков был Васей, Мишка Мартынов – Мартыном, и только Игоря звали Крупным, несмотря на то что он был самым мелким из всех. У Игоря фамилия была Крупенин.

– А чем тебя зубная паста-то не устраивает? Маленькая, возить легко, стоит немного, – возразил Крупный.

– Не устраивает потому, что сколько людей зубы чистят? Не каждый, и только раз в день. А курят все, и постоянно…

– Да, с этим не поспоришь, – сказал Мартын, – все дети курят, вместо того, чтобы зубы чистить.

Четыре приятеля сидели на рынке, возле картонки, на которой лежало 3 блока сигарет «Bond» и два блока сигарет «Magna». Совсем недавно трое из них, Крупный, Мартын и Вася работали на заводе электриками, а Сашка был почти олигархом, они с мамой сдавали 2 комнаты на 1 этаже особняка, начинающим приезжать в область иностранцам. Курил из них только Крупный, но курил не то, что они продавали, перед ним лежала открытая пачка «Camel». Вокруг них стояли женщины и мужчины разного возраста, с такими же картонками, некоторые, более оснащенные, клали картонку на ящик из-под пива, а не прямо на землю. Ассортимент продаваемого тоже не отличался большим разнообразием, большинство продавало сигареты, которые купили на оптовом складе коробкой, кто-то продавал то, что удалось утащить у отца из подвала: гаечные ключи или латунные краны. Один странный мужик сидел с ворохом пуховых платков, и, к изумлению друзей, возле него постоянно толпились женщины разного возраста.

Шел девяносто третий год, то время, которое сейчас называется «лихие девяностые». Троим друзьям на этот момент было по двадцать шесть лет, Крупный и в этом отличался от остальных – ему было намного больше, целых двадцать восемь. Отличался он и тем, что в его жизни уже был какой-то «бизнес». Он с приятельницей, которая была старше его на несколько лет сначала продавал отвозил в Польшу макароны, возвращаясь обратно с ящиками бананов. Потом они стали продавать брак обоев, который они по дешевке скупали на местном ЦБЗ, как качественные белорусские обои. Подруга сначала научила его жизни, а потом с тем же энтузиазмом кинула его на все деньги, которые они заработали вместе. У него осталось 500 долларов, все его накопления к девяносто третьему году.

У приятелей были примерно те же гигантские суммы на развитие бизнеса, но одна тысяча ушла на покупку палатки на рынке, теперь они решали, чем наполнить ее полки, исходя из оборотных средств в тысячу долларов. Вариантов было мало, друзья считали, что все ниши на рынке уже заняты, нужно давить рынок ценой и ассортиментом.

– Конечно сигареты, – снова сказал Сашка, – Если мы здесь умудряемся бабки поднимать, прикинь, сколько можно поднять, если вы сигареты из Питера притащите. Все сознательно избегали каких-либо цифр, потому что поднимаемых бабок Крупному хватало только на сигареты. Он не хотел думать, на какие деньги питается он, его жена и их сын. Чаще всего какие-то деньги он зарабатывал, развозя пьяных девушек с дискотек, или отвозя наркоманов в поселок, где торговали наркотой. Сколько раз он отмывал машину от блевотины, вспоминать не хотелось. Иногда вместо денег он получал ножик под нос, вздыхал и ехал за следующим клиентом, надеясь, что он будет хотя бы трезвым или не обдолбанным.

– Ладно, сказал Крупный, – чего сейчас спорить, приедем, и посмотрим, что там купить: может жвачку, может сигареты, что унесем, то и купим.

Они с Мартыном собирались ехать в Питер, на оптовый рынок, Апраксин двор, им рассказали, что там все продается очень дешево, и есть шанс заработать неплохие деньги. В Москву они ехать не хотели, Москва пугала размерами и бандитами. Почему-то им казалось, что в интеллигентном Питере бандитов намного меньше. Бандитами в ту пору назывался любой, чьи мышцы позволяли разбить тебе нос быстрее, чем ты убежишь. Они уже бегали от бандюков со своими пятью блоками сигарет и картонкой, в отличии от теток, торгующих рядом, и мужика с пуховыми платками. Те вздыхали, и молча отдавали ежедневную оплату разрешения на торговлю трем крепким, но не очень быстроногим ребятам. Конечно, долго это продолжаться не могло, но экономия каждый день, это уже неплохо.