Александр Боханов – Царские письма. Александр III – Мария Федоровна. Николай II – Александра Федоровна (страница 56)
Итак, я снова отправился в небольшое путешествие в знакомую Данию, проехав всю нашу святую Матушку-Россию с одного конца до другого. Недолго мне пришлось посидеть дома, всего 6 дней, и те прошли в огромной суете. Громадным утешением было сознание, что, наконец, я вернулся домой, что весь путь, казавшийся прежде бесконечным пройден; ты поймешь эту радость хорошо, потому что сам два раза возвращался из дальнего плавания.
10‑го августа, после смотра «Корнилову», мы ушли из Кронштадта на чудной «Полярной Звезде» и пришли в Копенгаген 12‑го августа в час дня – следовательно весь переход совершили в 43 часа. Яхта идеальна, я совсем влюбился в нее, так же как в «Азов»; она по временам шла со скоростью 18 ¼ узлов, но ночами уменьшали ход до 12.
Первый день в Финском заливе мы попали в туман, причем потеряли около 5 часов, так что мы могли прийти еще 5‑ю часами раньше. Неправда ли, прекрасный результат, а главное, что она построена в России, «русскими руками» – это меня приводит в великое восхищение! Хвала и слава Балтийскому заводу! Конвоировать нас никто не мог; суда практической эскадры стояли на известных промежутках одно от другого.
Мне было очень жаль не встретиться с тобой, мой милый, при приезде в Красное Село. Я там успел захватить два спектакля в театре и видел маленькую Кшесинскую; она очень похорошела. Милый толстый Джорджи тебя целует, я ужасно рад его снова видеть! Вальдемар просил тебе сказать, что он надеется получить перевод твоей книги. Я знаю, что она очень понравилась Папá!
Теперь пора кончать. Вероятно ты встретишься с Пупи на Кавказе. Крепко обнимаю тебя.
Фреденсборг.
Мой дорогой Сандро!
Пользуюсь отъездом бедного Пупи, чтобы тебе написать несколько строк и поблагодарить за письмо из Одессы. Не могу тебе выразить мою грусть по поводу его отъезда и того, что он покидает нас на всю зиму. Я почти совсем его не видел, так как я вернулся 4‑го августа, а уезжает он 20‑го. Радуюсь твоей встрече с ним и что ты проводишь его до Батума.
Действительно, ему должно быть тяжело уезжать на такой долгий срок, тем более что именно в нынешнем году будем праздновать 25‑летие свадьбы Папá и Мамá. Это все ужасно печально и скучно, но что же делать, когда причина его отъезда такая серьезная! Вид его со времени его ухода из Бомбея несравненно лучше, но все же не такой, как был прежде. По-моему, он сделался более сосредоточенным, так сказать, еще более ушедшим в себя и малообщительным. Но к его счастью, он вовсе не грустно смотрит на эту поездку в теплые края, причем он хвалит Алжир, а плавание на «Донском» с некоторыми корниловскими знакомыми значительно уменьшает грусть быть в разлуке с домом! Ты обними его крепко от меня.
Здесь жизнь наша течет по преимуществу тихо, мирно и весело. Мне она особенно нравится в этом году, после возвращения через бесконечную Сибирь, где все время проходило в приемах, переездах, обедах, посещениях и т. д. Я совсем бросил ухаживать за известной двоюродной сестрой; теперь у меня есть одна настоящая и последняя (я думаю) зазноба. Не знаю, догадаешься ли ты про кого я говорю? Что впереди – одному Богу известно; я надеюсь и жду терпеливо развязки. Как мне хотелось бы поскорее тебя увидеть и о многом, очень многом поговорить.
Вот уже седьмой месяц как мы с тобой, или «Азов» с «Тамарой», расстались, это просто свинство! Я совсем соскучился по милому моему «Ducky»; а ты знаешь, между прочим, что ты совсем хороший человек! И пишешь так часто и такие славные занимательные письма; прошу тебя продолжать писать, теперь по крайней мере я буду в состоянии тебе отвечать. На днях тут гостил Макс Баденский тоже хороший человек!
Ксения и я тебя крепко обнимаем и желаем скорого окончания плавания. Итак, прощай еще раз, от души спасибо за последнее письмо.
Фреденсборг.
Милый мой Сандро!
Большое тебе спасибо за два последних письма. Вот так год! Смерть уже третий раз посетила нашу Семью. Делается грустно и после такого случая иначе смотришь на жизнь! Как мы здесь надеялись и молились за чудную Аликс и вдруг ее не стало[632]. Я верить не хотел и не мог совсем представить себе, что ее больше нет на свете. На следующий же день, 13‑го, по получении этого грустного известия мы все впопыхах оставили Фреденсборг, откуда 6‑ю днями раньше уехали дядя Вилли и тетя Ольга полные надежд, и через Берлин поехали в Москву[633]. Не могу тебе выразить моего чувства при встрече с несчастным Павлом и бедными, убитыми горем родителями, а также при входе в черный вагон с гробом дорогой покойной. Не из веселых было это возвращение в Петербург, хотя общество в поезде было очень многочисленное; в конце был прицеплен вагон с телом.
17‑го утром приехали в Питер и при летней погоде пошли за колесницею в крепость. Из войск принимали участие следующие части: лейб-гвардии Преображенский полк, Конная Гвардия и Лейб-Гусары, одна пешая и 2‑я конная батареи. На другой день уже состоялись похороны, чему я был даже рад, потому что чем скорее приходит развязка в таком грустном случае, тем лучше, иначе, по-моему, тупеешь. Погода стояла удивительная для нашего Севера, в тени было 16 градусов.
Я усердно посещал наш Аничковский сад и гуляя вспоминал про светлые времена, про каток зимой 1890 года, про картофель и тебя. Кроме дяди Вальдемара, приехавшего с нами, в доме жила тетя Мари с обоими старшими дочерьми Мисси и Даки[634] (это настоящая Ducky). Обе писаные красавицы, страшно выросли и так сказать возмужали с тех пор, что мы их видели в Красном. Твой брат Алексей[635] с ними очень любезничал; я с ними обращался как с Воронцовыми во время нашей зимней возни после чая.
Если бы мы остались в Питере более 4‑х дней, я бы начал ухаживать за Ducky, хотя долго бы мне пришлось думать, какую бы из двух выбрать – обе такие прелестные существа. Вообще я замечаю, что мне пора жениться, так как я невольно начинаю все чаще и чаще засматриваться на красивенькие лица. Притом мне самому ужасно хочется жениться, ощущается потребность свить и устроить себе гнездышко. Читая эти строки ты верно улыбнешься моим мечтам; но, между прочим, ты сам в таком же положении!
Кстати, что я заговорил на эту тему. Ты в нескольких письмах спрашиваешь меня относительно Ксении. Я всей душой желал бы осуществления твоей заветной мысли, и для Ксении никого кроме тебя не знаю. Я уверен, что Папá и Мамá ничего против иметь не будут, но тебе придется обождать годик или два!
Теперь относительно ее самой: я никогда ни полусловом об этом с ней не говорил и не считаю себя вправе ни обнадеживать тебя, ни доставлять тебе горе или разочарование. Мне даже кажется преступлением вмешиваться в такое серьезное дело. По некоторым признакам я могу судить, что она тебя может быть любит, но это мое собственное мнение ничем существенным не подтвержденное. Повторяю, что я решительно не могу дать тебе короткий, определенный ответ: да или нет. Во-первых, оттого, что я совсем не знаю ее мнения, а во-вторых, если бы и знал, то все-таки не мое дело отвечать тебе прямо. Я думаю, что в последствии ты сам увидишь, какой оборот примет дело и как тебе нужно будет держаться! Бог даст все разрешится в твою пользу, на нашу общую радость и тогда мы отпразднуем славную свадьбу!
Как бы я желал, чтобы моя также случилась в тот же год! Но в моем деле гораздо больше затруднительных обстоятельств, чем в твоем – это я тебе наверное говорю! Вот все покаместь.
Сюда мы пришли 24‑го, сделав переход в 40 часов; погода была замечательная для осени, только у Копенгагена немного покачало. Из судов в море были: «Николай I», «Адмирал Нахимов», старый знакомый из Тихого океана «Минин», «Дмитрий Донской» и «Забияка» – все три уходящие в заграничное плавание. Лучше всех шел «Донской», в продолжение 6 часов не могли уйти от него, так он хорошо держался. На «Нахимове» мы были 2‑го сентября, а на «Забияку» поедем в вокресенье, 29‑го.
Очень наслаждаюсь здесь. Очень боялся, что пошлют на похороны Вюртембергского, но, к счастью, твой отец поехал в Штутгарт. А теперь до свидания, мой дорогой Сандро. Крепко тебя обнимаю. «На Бога надейся, сам не плошай». Буду тебе помощью во всем.
Бернсдорф[636].
Мой дорогой Сандро!
Прости меня опять, что я так долго заставил тебя ждать тебя своим ответом, но ты сам поймешь, что последние дни в городе были очень занятыми. Засим, жизнь в таком многочисленном семействе, как наше, положительно поглощает все свободное время; бывают дни, когда я приходил в свою комнату для того, что переодеться и на ночь лечь в постель. Теперь я хочу тебя сердечно поблагодарить за то, что ты написал мне три письма, из которых последнее пришло сегодня!
На другой день нашего выходы из Петербурга я говорил с Ксенией у себя в каюте про занимающий тебя вопрос о переписке с нею. Она сначала смутилась, подумавши, что я знаю кое-что другое вероятно, но затем сказала, что это ей было бы очень приятно. Когда я объявил о своем желании переговорить по этому поводу с Мамá, она стала меня убедительно просить ничего покаместь не говорить; все та же боязнь, о которой мы с тобой рассуждали! На этом дело тогда кончилось, хотя она совсем готова переписываться с тобой (все же ведь родные) и очень здраво смотрит на это. Все же я не теряю надежды окончить этот вопрос удачным исходом.