Александр Боханов – Царские письма. Александр III – Мария Федоровна. Николай II – Александра Федоровна (страница 25)
…бедный, он рассказывал мне о своем ушедшем счастье и говорил, что он очень хорошо меня понимает.
На следующий день мы ужасно страдали от жары, было 27 градусов в тени и 26 в вагоне. Мы задыхались в буквальном смысле этого слова и не знали, что делать, чтобы вдохнуть хоть немножко воздуха. В полдень мы прибыли к месту крушения. Там был очень трогательный прием с хлебом-солью: губернатор Харькова, знать, крестьяне. Мы пошли в очень приятную маленькую церковь, там прошел молебен.
Затем при палящем зное мы заложили первый камень большой церкви, которая, если верить плану, должна быть очень красивой. Потом мы снизу смотрели на ту высоту, с которой бедная малышка[407] упала из вагона. Она показалась мне еще более грандиозной, а происшедшее еще более ужасным. На этом месте воздвигли большой крест. Там же похоронили всех погибших и все найденные останки, в том числе половину головы моего несчастного Сидорова[408]. Чтобы вернуться в вагон, нам пришлось подниматься по той же лестнице, которую Посьет[409] так разломал, что она теперь деревянная. И внизу и вверху по сторонам собралась огромная толпа. Каждый хотел поцеловать мне руку […]
Мой дорогой любимый душка Саша, сердце мое!
Сегодня Гернет[410] уезжает, и я пользуюсь случаем, чтобы написать тебе несколько слов. Здесь опять поразительно приятная и хорошая погода. Мы наслаждаемся ею, с ужасом думая, что у вас в Гатчине 3 градуса и снег. Можно повеситься от отчаяния, я жалею вас всем моим сердцем. Я даже не представляю, как сейчас холодно бедной маленькой Аликс[411] и как она, должно быть, проклинает этот ужасный климат.
Вчера мы были в Массандре[412], в пещерах, а оттуда мы пешком прошли до выхода из нижнего сада. Это была чудесная прогулка. Можешь себе представить, что Георгий ходит очень хорошо и не устает. Алышевский хочет, чтобы он как можно больше двигался, и, в общем, доволен его состоянием. Тем не менее он все время немного кашляет, и стоит ему только поволноваться, как у него тут же поднимается температура. Это свидетельствует о том, что его болезнь имеет место. Она может пройти полностью, только если за ним очень хорошо ухаживать, а еще ему нужно провести еще одну зиму в Алжире или где-нибудь в другом месте на юге. Конечно, очень грустно думать о том, что придется опять с ним надолго расстаться, но надо сделать все, чтобы от его болезни не осталось и следа, и благодарить Бога за то, что он уже на пути к выздоровлению. Если б ты знал, мой любимый Саша, как мне тебя не хватает и как бы я хотела, чтобы ты был здесь вместе с нами и мог радоваться в этой прелестной Ливадии. Передал ли ты мое письмо малышке? Она меня так и не поблагодарила.
Обнимаю вас всех четверых от всего сердца и прошу Господа благословить тебя и ниспосылать тебе всегда свою святую милость. Мои приветы Черевнину.
До свидания, мой собственный душка Саша!
Мой милый душка собственный Саша!
Я пишу тебе уже третье письмо, а от тебя еще не получила ни одного. Как медленно ходит почта! Я жду его с таким нетерпением, потому что мне тебя так не хватает, что я не могу этого даже описать. Ведь письма – единственное утешение при такой невыносимой разлуке. Если б ты только мог приехать сюда вместе со мной, моя радость была бы безграничной. А так я все время раздираюсь между двумя чувствами – счастьем вновь увидеть Георгия и мучением и грустью быть без тебя. Здесь сейчас идеально хорошо, и ты мог бы наслаждаться этим. Совсем не жарко, как можно было бы ожидать после той жары, которая была в Москве и во время нашего путешествия. Самое большее – 16–18 градусов в тени, и воздух так чудесен. А у вас, у несчастных, три градуса со снегом, это действительно невыносимо, я прихожу в ужас от одной мысли об этом. Но какое страшное несчастье – перевернувшийся пароход! Бедные де Рибас и Перелешин[413], утонувшие вместе с двумя матросами, я ужасно страдаю! Но как же это могло произойти так близко от берега! Как прискорбно! А де Рибас женился всего несколько лет назад, бедная несчастная его жена, какое страшное горе!
Ну, вот, наконец, после нашего завтрака прибыл курьер и привез твое дорогое драгоценное письмо, за которое я благодарю тебя от всего сердца, мой дорогой любимый Саша.
Читать его было для меня такой радостью, я была растрогана до слез. Еще и еще раз благодарю тебя. Но как же я расстроилась, что ты опять простудился, так сильно, что даже не могу тебе передать словами. А теперь без меня ты, естественно, не сможешь нормально вылечиться, и кашель будет продолжаться до бесконечности. Я тебя прошу, позаботься о себе ради меня и никогда не одевайся перед открытым окном, тем более при этом холоде. А когда ты возвращаешься с прогулки мокрый от испарины, это очень опасно. Можно запросто схватить воспаление легких. И если рядом нет надежного врача, чтобы лечить тебя, и меня, чтобы ухаживать за тобой; это тревожно, уверяю тебя.
Вчера утром мы не выходили на прогулку, потому что в маленькой прелестной церкви[414], наполненной воспоминаниями, была обедня. Я была счастлива быть вместе с Георгием, ведь девять месяцев мы не были с ним вместе на обедне, и мне было так приятно, что не пришлось упоминать его имени в молитве о сыновьях, которых нет рядом, потому что один из них стоял подле меня. Я поблагодарила Всевышнего за то, что он мне доставил такую радость. Георгий весел и доволен, он много ходит, как того желают врачи. К счастью, они довольны его общим состоянием. Но тем не менее не знаю почему, вчера днем у него была температура 38,2. На то не было никаких причин, он только чувствовал, что у него немного тяжелая голова. Но после того как он поспал полтора часа перед обедом, у него все сразу прошло, и он прекрасно выглядел. Ночь прошла прекрасно, у него хороший аппетит, и сегодня температура всего 37,6.
Сегодня я пригласила массу народу к обедне и к завтраку: графа Милютина, Машу Фридрикс[415] с Мартой и Наденькой[416], с «Корнилова» старшего офицера Фессена, а с ним Алексеева. Но тот не пришел, потому что он уже один раз у нас обедал и оттого, что они вдвоем не могут покинуть судно. Был также граф Пушкин и все наши. После завтрака мы, как всегда, сидели у фонтана, на солнце, потому что в тени было слишком прохладно. Потом в течение трех часов гуляли. Мы спустились до купальни и оттуда пошли посмотреть церковь бедного дяди Кости[417], а затем вернулись маленькими горизонтальными дорожками с этой чудесной прогулки. Все здесь такое свежее, такое зеленое, трава великолепна, а вдоль аллей – шиповник в цвету. Никогда я не видела ничего более восхитительного, чем Крым в это время. Сегодня мы опять спустились к пляжу какими-то невероятными тропинками. Но мы позволили себе роскошь подняться назад в экипаже, потому что было очень жарко и мне нужно было принять французского капитана. Он приехал сюда из Константинополя[418] на маленьком сторожевом судне, чтобы поприветствовать меня от имени французского министра морского флота. Это очень приятный виконт, имя которого я забыла, но он, как и полагается, из хорошей семьи. Он все время находится в Константинополе, в распоряжении посла Франции, его судно называется «Питрель», это колесный пароход, выпущенный в 1873 году.
Вторник. Я продолжаю сегодня утром, перед отъездом курьера и начинаю с того, что обнимаю тебя от всего сердца, мой любимый Саша! Сегодня уже гораздо теплее, 20 градусов в тени, но приятный небольшой бриз с моря освежает воздух. Мы едем завтракать в Эриклик[419], где проведем остаток дня. Дядя Миша поехал нанести визит Милютину, он присоединится к нам за завтраком. Вчера у нас обедал старый Озеров[420] со своей дочкой Машей. Была также Кати Клейнмихель[421] со своей дочкой. Она небольшого роста и выглядит так, как и все Клейнмихель, с длинным носом, некрасива, но очень мила.
Вечера мы обычно проводим одни, ложимся рано, так как в восемь я уже встаю. Сегодня вечером мы ждем Ольгу с Минни и Христо. Невероятно быстро они выехали из Афин в воскресенье в 5 часов вечера, вчера они уже были в Константинополе и думают прибыть в Ялту сегодня во вторник в восемь вечера. Море спокойное, и я уверена, что они совершили прекрасное путешествие. Вчера мы ездили посмотреть водопад, но, к сожалению, воды почти не было. Оттуда мы отправились пешком к Генуэзской крепости[422], а от нее уже вернулись экипажем через Аутку[423] и Ялту.
Если только у вас, наконец, будет хорошая погода, то мы сможем приехать. Я уже готовлю Георгия к тому, что он будет жить в своей старой маленькой комнате в коттедже. Вообще его это привлекает, но не очень сильно. Он так доволен, что находится здесь, но будет рад и вернуться домой, что вполне естественно. Георгий скромно замечает, что в этой маленькой комнате недостаточно места, чтобы разместить его вещи. Можно было бы выделить для него письменный стол побольше и шкаф. Иначе, как он говорит, ему придется все свои вещи держать в сундуках, а это очень неудобно. Ну, когда приедем, решим. Я надеюсь, что маленькая Аликс[424] может расположиться со своим ребенком в комнатах наверху, которые теперь пустуют.