Александр Боханов – Распутин. Анатомия мифа (страница 21)
Однако, как она знала наверняка из Священного Писания и наставлений Отцов Церкви, благодать эту надо заслужить, для чего надлежит жить по-христиански. Она пыталась реализовать это намерение, и царь разделял настроения жены. Надо было вести образ жизни, угодный Богу, и избегать мирской суеты.
Царская чета свела к минимуму демонстрации роскоши и величия императорского двора. Были прекращены пышные и чрезмерно дорогие царские увеселения (последний раз в истории империи грандиозный костюмированный бал состоялся в начале 1903 года).
Однако целиком самоустраниться от традиций и представительских обязанностей императрица, конечно же, не могла. Она вынуждена была присутствовать на парадных мероприятиях даже тогда, когда сердце разрывалось от горя, встречаться постоянно с какими-то людьми, когда душевных сил для общения почти не было, когда все помыслы устремлялись туда, где лежал ее тяжелобольной ребенок.
Когда же цесаревич не болел, то сердце матери переполняло блаженство. Она вообще придерживалась английского метода воспитания детей, уверенная, что маленьких нельзя баловать, что надо сочетать любовь и строгость. В отношении сына это у нее плохо получалось. Чувства брали верх над педагогическими принципами.
Англичанин Сидней Гиббс, с 1908 года учитель английского языка царских дочерей, а потом гувернер цесаревича, вспоминал об Алексее Николаевиче: «Он был веселого нрава, резвый мальчик. Он очень любил животных и имел доброе сердце. На Него можно было действовать, действуя главным образом на Его сердце.
Требования мало на Него действовали. Он подчинялся только Императору. Он был умный мальчик, но не особенно любил книги. Мать любила Его безумно. Она старалась быть с Ним строгой, но не могла, и Он большую часть своих желаний проводил через Мать. Неприятные вещи Он переносил молча, без ропота».
После рождения сына Алексея на свои представительские обязанности императрица стала смотреть как на акт самопожертвования и искренне возмущалась, когда другие начинали жаловаться ей на свою тяжелую участь. По ее мнению, груз ноши самодержцев ни с чем не мог сравниться. Вращение в фальшивой и чванливой придворной среде и бесконечные встречи с докучливыми родственниками ей никогда не доставляли удовольствия, но с этим тоже приходилось мириться.
О том, что цесаревич, очевидно, унаследовал страшную гемофилию, родители никому не говорили. Все держалось в строжайшем секрете, и даже близкие родственники начали о том догадываться лишь по прошествии значительного времени. Никаких официальных сообщений и даже семейных уведомлений не делалось.
Желание Александры Федоровны изолировать себя и детей от любопытных взоров лишь подогревало интерес в свете, и чем меньше было достоверных сведений о жизни царей, тем больше появлялось домыслов и предположений. При такой нелюбви, которую вызывала императрица, они не могли быть благоприятными.
Злоязычный и беспощадный аристократический мир скорее бы простил ей адюльтер, чем пренебрежение к себе. Он платил ей фабрикацией слухов и сплетен, к чему постепенно подключились и либеральные круги, где критические суждения, а потом и осуждения Романовых, и в первую очередь Александры Федоровны, сделались как бы «хорошим тоном». Развитию этого своего рода промысла способствовали два обстоятельства: замкнутость жизни — венценосцев и безнаказанность клеветников.
Природа самодержавия не позволяла воспрепятствовать распространению домыслов. В печати о жизни семьи практически ничего не публиковалось, кроме официальных известий о царских поездках, приемах и присутствиях. Сделать же свой дом доступным для обозрения алчной до сенсаций толпы ни Николай II, ни Александра Федоровна никогда бы не смогли: для них это было бы кощунством. Но и опуститься до публичного опровержения слухов также не имели возможности. И все оставалось годами неизменным: одни распускали сплетни, которые, не встречая никакого противодействия, охватывали все более широкие общественные круги, а другие старались делать вид, что они выше этого, и еще тщательнее изолировались от все более враждебного мира.
Царица оказалась перед жестоким выбором: добиться расположения в обществе или отстоять жизнь ребенка любыми средствами. Компромисс недостижим. Медицина была бессильна, а женских сил на придворно-светские обязанности оставалось все меньше и меньше. Свой святой долг Александра Федоровна видела в преодолении безысходных обстоятельств. За это она готова была платить любую цену.
И когда перед кроваткой больного наследника появился странный человек из Сибири, молитва которого вдохнула жизнь в угасающее тельце (первый раз такое случилось в конце 1907 года), то выбор был сделан без колебаний. Она собственными глазами увидела благорасположение Небес, воочию узрела руку Провидения. В конечном итоге Александра Федоровна победила: она добилась, что ее «солнечный луч», ненаглядный Алексей, несколько раз возвращался к ним с того света. Одержав удивительную мистическую победу над неодолимым вызовом судьбы как мать, Александра Федоровна проиграла по всем статьям как императрица.
Друзья царского дома
С 1907 года началась история систематического общения Григория Распутина с царем, царицей и их детьми. В конце того года он впервые молитвой облегчил страдания трехлетнего цесаревича Алексея, и именно с этого момента царица признала в нем не просто народного толкователя христианских заветов, но и спасителя ее сына. Она ему была благодарна, и с каждым новым случаем явления Распутиным земного чуда ее признательность лишь увеличивалась, и в конце концов она окончательно убедилась, что Григорий — «человек Божий». Александра Федоровна называла его «Другом» и это слово всегда писала с большой буквы, как Бог, Царь, Отец, Мать, Провидение…
Последние десять лет существования монархии венценосцы встречались с Распутиным регулярно, и это общение приносило им душевный покой, умиротворение, тихую радость от ощущения благости Света Небесного. Малограмотный крестьянин из Сибири рассказывал, пояснял, наставлял, и хотя его речь была далека от литературного совершенства, но то, о чем он говорил — о любви, смирении, вере и надежде, было так желанно этим людям, так им необходимо.
Вскоре в этих вечерних посиделках-собеседованиях стали принимать участие и царские дети: сначала старшие (Ольга и Татьяна), а затем и все остальные. Царь и царица принимали Распутина и в своих покоях, правда, такие встречи бывали довольно редкими и проходили они под покровом тайны. Затем, после серии скандальных сплетен, и совсем прекратились.
Очень скоро «друг Григорий» стал своим и для детей Николая и Александры, воспитанных в духе глубокой религиозности, беспредельно уважавших и ценивших все то, что было дорого родителям. 25 июня 1909 года старшая дочь, Ольга Николаевна, писала отцу из Петергофа: «Мой милый дорогой Папа. Сегодня чудесная погода, очень тепло. Маленькие (Анастасия и Алексей, —
Распутин толковал сложные истины и церковные догматы неожиданно просто и убедительно. Эта простота, доходчивость, красочность объяснений довольно абстрактных категорий и символов поражала многих, и далеко не только «истерических столичных дам», как о том нередко пишут. Среди прочих в числе симпатизантов Распутина находились и блестяще образованные церковные иерархи (архимандрит Феофан), и выдающиеся проповедники, чья искренняя приверженность делу православия стала еще при их жизни легендарной (протоиерей Иоанн Кронштадтский).
Здесь, естественно, может возникнуть вопрос: что же, царю не с кем было больше о Боге и богоугодной жизни и поговорить, кроме как с «этим Гришкой»? Было с кем. Существовали духовники, имелись в империи и прекрасно образованные, «высоколобые» богословы, от общения с которыми ни царь, ни царица не уклонялись.
Царским духовником много лет состоял один из самых выдающихся русских богословов и проповедников второй половины XIX века, ректор Петербургской духовной академии Иоанн Леонтьевич Янышев. Именно он начал обучать принцессу Алису Гессенскую нормам православия, а затем стал для Николая II и Александры Федоровны непререкаемым духовным авторитетом. Несколько лет роль духовника царя и царицы исполнял другой широко образованный пастырь, с 1909 года ректор Петербургской духовной академии, отец Феофан.
Однако теологическая образованность сама по себе не делает носителя сакрального знания умелым и притягательным собеседником. Как хорошо знал с детства царь и как с молодых лет усвоила царица, носителем слова Божия может быть лишь избранный Всевышним, кому Он посылает сей исключительный дар, о котором можно судить лишь по наличию чудодейственных способностей. Распутин такими способностями обладал.
Позволим сделать небольшое отступление и остановиться на этом моменте особо. Вопрос о том, «обладал» или «не обладал» Распутин некими сверхъестественными способностями, занимал умы еще при его жизни. Поклонники «старца Григория» в провидческих и лекарских талантах своего кумира не сомневались и при личном общении в том не раз убеждались. Большинство же других, к данному кружку не принадлежавших и в лучшем случае лишь где-то сумевших лицезреть этого сибирского мужика, ни в какие неземные «дарования» не верили. Не верили в них многие придворные, и, конечно же, их отрицала медицинская корпорация, известные представители которой «пользовали» членов императорской семьи. Тогда наличие сих дарований заслуженно могло вызывать сомнения. Надежных материалов и объективных свидетельств в обращении не имелось.