Александр Бестужев – Зябликова Зина и методы нерационального мышления (страница 5)

Она была высокой, выше меня головы на две, тонкие кисти крепко сжимали мой подбородок, поворачивая его из стороны в сторону — женщина внимательно меня рассматривала.

Да, это была женщина, с измождённым бледным лицом, с остро выпирающими скулами и абсолютно равнодушными глазами, холодными, словно льды Арктики и безжалостными, как пески Сахары.

В эту минуту, я почувствовала себя кроликом, застывшим перед удавом, и мне даже показалось, что ещё секунда, и она испепелит меня, обратив в самое что ни на есть Ничто.

Однако, минута проходила за минутой, а мы всё также стояли посреди дороги. Она продолжала рассматривать моё лицо, поворачивая его то вправо, то влево, заглядывая в глаза. Мне казалось, что сама бездна проникает в самые потаённые уголки моего сознания и изучает их.

А ещё, так изучают лошадей, перед тем, как определить их судьбу.

— Достаточно, — прошипела она почти не раскрывая тонкого рта, после чего добавила: «Иди за мной, дитя».

Мне не оставалось ничего, кроме как идти за женщиной, даже не допуская мысли о том, что я могу её ослушаться.

Глава третья, в которой Зина попадает в город, но чувствует себя словно белый кролик в глубокой чёрной норе

Оба стражника — и тонкий и толстый, низко поклонились женщине, когда та прошла рядом с ними, да так низко и усердно, что даже решила, что они разобьют себе лбы о каменистую дорогу.

Меня же, они проводили незлым тихим словом и двумя парами глаз исполненных такой ненависти, словно это я, только минуту назад, обстреляла их из арбалета, вываляла в грязи и долго не пускала в ворота.

Именно эта всепоглощающая ненависть, подстегнула меня ускорить шаг, почти сорваться на бег за странной женщиной, испугавшись, что потеряю своего проводника в этом плотном тумане.

На мгновение, показалось, что я уткнулась во что-то плотное, мягкое, податливое, что не хотело меня пускать и отталкивало обратно. Мои ноги тут же заскользили по земле, боль пробежала по бедру, но я упрямо продавливалась сквозь невидимый барьер, пока тот не лопнул и не пропустил меня вперёд, как я надеялась, к светлому будущему.

— Вперёд, товарищи, к светлому будущему! — взорвался в голове ехидный картавый внутренний голос.

В ту же секунду, в глаза ударил яркий холодный свет, и я зажмурилась, машинально прикрывая их рукой.

Свет был очень настырный, жесткий и резал глаза.

— Не отставай, — услышала я голос, абсолютно лишённый эмоций, и я тут же поспешила исполнить её распоряжение, стараясь при этом что-либо рассмотреть сквозь полуоткрытые веки и прикрывая глаза раскрытой ладонью.

Вокруг раскинулась абсолютно голая безжизненная пустошь, мёртвая равнина без единого пучка травы или жалкого деревца, с торчащими то тут, то там из земли валунами.

Сколько раз я спотыкалась, падала, но всё равно продолжала подниматься и идти, под этим немилосердно палящим солнцем и ледяным пронизывающим ветром.

Я пыталась считать шаги, потом секунды, потом удары пульса, но то и дело сбивалась. Даже не могу представить сколько мы так прошли, пока перед нами не замаячили чёрные стены города.

И хорошо, что я вовремя остановилась перед глубоким рвом, опоясывающим величественные стены с небольшими бойницами на полукруглых донжонах башень.

Ещё один неосторожный шаг и я бы точно отправилась вниз, следом за сорвавшимся из под моей ноги небольшим камнем.

Я с удивительным спокойствием смотрела, как камешек медленно удаляется в пропасть, и только потом — отпрянула назад, будто ко мне вернулось чувство самосохранения.

Обернувшись, посмотрела на тёмную фигуру женщины, медленно бредущую по каменному мосту на другую сторону рва.

Она не считала нужным дожидаться меня — она просто шла, словно каждым своим шагом давала мне выбор, остаться здесь или следовать за ней.

И конечно, я не желала оставаться в этой безжизненной пустыне ни одной доли секунды.

Грустно вздохнув, оценила длину моста, глубину пропасти и двинулась следом.

Мост был очень старым, мост был очень грубым, и когда я по нему шла, я боялась, что он просто развалится подо мной. То и дело — то тут, то там отламывались кусочки камней и летели в пропасть. В такие мгновения моё сердце замирало и тут же судорожно начинало биться вновь.

Я даже представила себя белым кроликом, падающим в чёрную дыру, рискующим если не расшибиться, то быть раздавленным в лепёшку, упавшей сверху Алисой.

«Ах, Алиса, как же нам встретиться, поболтать обо всём!» — пропела я и мне сразу стало легче.

Вот так, напевая песенки, я медленно двинулась по мосту, очень надеясь, что дойду до конца.

Когда я прошла через, абсолютно чёрную и пустую арку старинных ворот, венчавшую злополучный мост, то первое, что бросилось мне в глаза — огромное кладбище с покосившимися крестами, и оно было не просто огромным, оно было колоссальным.

Кое-где — между могилами — виднелись небольшие чахлые деревца. Проглядывали остатки полуразрушенных склепов и усыпальниц. Виднелись разрушенные от времени: скамейки, пандусы, фонтаны и статуи.

У одного из таких склепов, упавшая колонна, перегородила решётчатый вход, а на входе из двух, некогда расположенных здесь статуй каменных чудовищ, кое-как сохранилось только одно, второе же валялось между могил в виде здоровенных каменных кусков мрамора.

Я замерла, разглядывая грязные потёки и сажу на сером камне, и мне даже казалось, что оно в ответ разглядывает меня. Я смотрела на изящно исполненные формы головы, глаз, на чёткие линии шерсти, на мощную линию могучего торса, на большой — искуссно выполненый — детородный орган, и только потом, вновь перевела взгляд на острый длинный клюв, расположенный на абсолютно человеческом лице.

Совершенно не отдавая себе отчёта в собственных действиях, я подошла к нему и хотела уже было провести рукой, когда голос женщины буквально врезался в мой мозг, словно перфоратор соседа, жадно пронзающий кирпичную стену поздней ночью.

— Не тронь, дура! — зашипела женщина подобно рассерженной змее.

И чего она так испугалась? Это же просто статуя! Подумаешь рука сама потянулась, как будто это противоестественно.

— Следуй за мной! — вновь услышала я безэмоциональный голос, — если отстанешь — пеняй на себя!

— А не такая уж ты холодная, какой хочешь казаться, — решила я про себя, потом проморгалась, посмотрела на дорогу, ведущую вдоль кладбища и медленно пошла по направлению к виднеющимся вдали строениям.

«Вот так, Зябликова, дорога на кладбище оказалась короче чем ты думала», — снова проснулся в моей голове ехидный внутренний голос.

Впереди нас ожидала ещё одна стена и местный блокпост, в виде кучки сидящих ровно на попе зомби, и одного толстого, я бы даже сказала — чрезмерно упитанного — молодого юноши в жёлтой ночнушке и нелепом красном колпаке с кисточкой, сильно смахивающем на те, которые были в моде в конце девятнадцатого века, в странах, пограничных османской империи.

Толстячок лишь мазнул по мне взглядом, и тут, его тонкие редкие усики задёргались и встали дыбом, как только он разглядел мою провожатую. Сам он, странным образом, затрясся, потом попытался вскочить, но стул под ним предательски заскрипел и вся туша рухнула на землю, под равнодушно-голодные взгляды трупов.

— Картина маслом! Жаль, что рисовать не умею, — мелькнула мысль в голове, — такой шедевр пропадает: толстый жирный бифштекс в желтой ночнушке, в окружении толпы голодных зомби. Да наши режиссёры сейчас, каждый, по конечности бы скинул, лишь бы это запечатлеть. Но их то тут нет, а Зина Зябликова — есть!

Моя странная проводница не удостоила, ползающего в ногах толстяка, даже взглядом презрения, проявляя к зомби и то больше интереса, ну а мне же, приходилось постоянно шевелить своими ножками, чтобы от неё не отстать.

Зомби даже не шелохнулись, когда мы проходили рядом с ними. Их взгляды, всё так же, были прикованы к жирной тушке розовенького поросёнка, с большим трудом принимающего облик человека.

За блокпостом потянулись жилые кварталы обыкновенного города.

Ну, как — обыкновенного, скорее пригород какого-нибудь города Задрыпинска, где на каждого крестьянина, приходилось в среднем: один лапоть, полрубашки и три чёрных зуба.

Медленно, подобно пьяным попрошайкам, нас обступили со всех сторон низенькие одноэтажные домики.

В основном, это были хибары и лачуги бедняков, построенные на небольших по размерам земельных участках, ограждённых по периметру частоколами.