Александр Берг – По прозвищу «Малюта» (страница 10)
– Знаешь, Игорь, я вот никак понять не могу, ты ведь тоже только из училища, ещё не служил, так откуда ты всё это знаешь? У меня такое ощущение, что ты уже лет десять оттянул в армии, не меньше, и не простым пехотинцем, а в разведбате.
– Артём, тебе лучше этого не знать.
– Такой большой секрет?
– Да какой к чертям собачьим секрет, просто скажи кому, откуда всё это, так не поверят, психом назовут, да и я сам, не случись это со мной самим, тоже посчитал бы бреднями психбольного. А самому уже хочется на стену лезть от всего этого.
Углова это не на шутку заинтересовало, что такого могло произойти со Скуратовым, что он так говорит.
– А ты мне скажи, глядишь, легче станет, иногда надо просто поделиться проблемой с другом. Мы ведь друзья?
– Друзья! Только думаю, и ты скажешь, что я умом тронулся, так как в такое просто невозможно поверить.
– А ты скажи, а я уже сам решу, верить или не верить.
– Ну смотри, Артём, ты сам захотел. Я когда сюда приехал, то чуть не погиб, на станции электрик, алкаш чёртов, плохо кабель электрический закрепил, вот он на меня и упал. Очнулся я, когда мне искусственное дыхание делали, и в первый момент даже не понял, кто я и где нахожусь, потом только в себя пришёл.
– И что?
– А то! Мне после этого каждый день сны сниться стали, а там такое!
– Что может быть такого в снах?
– В обычных ничего, а эти… я даже не знаю, как их назвать. Короче, в них мне снился я сам, только не зелёный лейтенант Скуратов, а гвардии генерал-полковник, заместитель командующего войсками специального назначения.
Я решил не мелочиться, хотя в прошлой жизни, думаю, вряд ли вырос бы выше полковника, но тут, как говорится, каши маслом не испортишь.
– Сам вначале не поверил, но убедили.
– А почему гвардии?
– В 1943 году товарищ Сталин возродит боевые традиции Русской армии, введет погоны, обращения солдат и офицер, а также гвардию. Вот я сам и начал показывать, что меня и всю нашу страну ждёт – и это страшно, это очень страшно! После того, что я, будущий, показал себе настоящему, сделаю всё, чтобы как можно лучше подготовиться к предстоящей войне.
– А что за война?
– С Германией, продлится почти четыре года, и хоть мы и победим, половина страны будет лежать в руинах, а мы потеряем около двадцати миллионов человек. И я пройду всю эту войну от первого до последнего дня. Начну ротным, закончу полковником, начальником группы специального назначения фронта. Вот только путь этот будет страшен и кровав. Сначала отступления под непрерывными бомбёжками с воздуха, так как большинство наших самолётов уничтожат на аэродромах в первый день войны. Постоянные окружения и прорывы из них, потом битва за Москву, когда в первый раз хвалёный немецкий вермахт получит по зубам. Потом два года тяжелейших боев, когда наша армия будет учиться в боях, и затем медленное отбирание нашей территории назад. А потом освобождение других стран и добивание фашистской гадины в её логове. Вот только самое страшное было, когда мы концлагеря освобождали, я сам лично в будущем освобождал сначала концлагерь Освенцим, а затем Бухенвальд, и это было страшно, я и подумать не мог, что такое будут творить с людьми. Целые склады, заполненные человеческими волосами для матрацев или кожей, из которой делали кожгалантерею. Представь себе перчатки, ремни, сумочки, бумажники, абажуры для ламп, сделанные из человеческой кожи. А когда мы освобождали узников, особенно детей, то мне хотелось плакать. Это были просто ходячие скелеты с огромными глазами, знаешь почему? Просто организм сжигает всё что можно, и хоть мы освободили этих детей, но они уже были мертвы, понимаешь, мертвы, и мы ничем не могли им помочь, потому что их организмы уже не принимали еду, и они все были обречены. Они ещё ходили, говорили, но уже были мертвы, так как им оставалось жить считанные дни. В этих лагерях людей сначала травили в газовых камерах, а потом сжигали их тела в печах крематориев.
Я с силой стукнул кулаком по столу и, налив себе стакан водки, залпом его выпил. Да, в реальности я не был там лично, но видел документальные фильмы и фотографии и сейчас чувствовал себя, как будто я сам лично там был. И в этот момент я ничуть не играл, особенно если учесть, что половина моей родни погибла во время Великой Отечественной войны, то мои чувства были настоящими, да думаю, любого нормального человека это заставит содрогнуться.
– Меня потом после этого долго кошмары мучили, а эсэсовцев и солдат охранных дивизий мы резали, всячески старались при соприкосновении не застрелить их, а своими руками их выпотрошить, чтобы они долго и мучительно подыхали. Знаешь, после того как пару десятков этих нелюдей лично зарезал, стало отпускать.
Углов неверяще смотрел на меня, и я мог его понять, действительно, поверить в рассказанное мной было просто невозможно. Именно поэтому я и подгадывал подходящий момент, и попытка Углова меня напоить подошла просто идеально для этого. Вот только он, похоже, не особенно этому верил.
– А методики обучения и схемы оружия, так это то, что было разработано во время войны.
Лейтенант Углов слушал и отказывался верить услышанному, так как это было совершенно нереально, но Скуратов говорил эмоционально, а выпил он уже много. Сейчас приканчивали третью бутылку водки, и только первую они выпили напополам, дальше он в основном подливал её Скуратову, а сам только делал вид, что пьёт. Вот и что теперь думать после услышанного? Прав был Скуратов, что никто не поверит в его историю, но, черт возьми, сказал он правду или напридумывал это всё, как понять? И тут Углова осенила идея, как ему показалось, гениальная. Придумать действительно можно многое, но вот песни, если это действительно с ним произошло, то он должен знать песни, которые будут петь и именно об этой войне.
– Слушай, Игорь, а какие были песни?
– Хорошие.
– А об этой войне?
– О войне? Ладно, слушай, только сам понимаешь, певец из меня ещё тот.
Углов, казалось, весь превратился в слух, хотя певец из меня действительно так себе.
Затем запел следующую песню.