Александр Бережной – Сказы Заброшенных Застав (страница 2)

Обняла Марийка мужа, своего вернувшегося, шрамами обросшего, но всё ж выжившего.

А всё оттого, молодой княжич, что все бабы – как есть ведьмы да не все в том сознаются.

Сказ о том, как царь вольным людям море заповедовал

Было это, княжич молодой, ещё при царе Петре Алексеиче, государе могучем, да на людей вольных косо глядевшем. Разгневался он на людей наших, на вольных.

И стал гонять он нас как пыль степную буря.

Да не таковы вольные люди чтоб их ветер гонял по степи – пошли они к синему морю-кормильцу да скрылись в волнах от полков царевых. Не угнаться не достать людей вольных под парусами белыми по морю ходящих.

Царь, проведав про то, вскипел, будто котел медный на сильном огне. Не стерпел, что рука его государева до нас, по волнам бегущих, не дотянулась.

Вышел он на крутой яр морский – такую круть, что и орел с разлету не свернёт. Снял с перста своего перстень тяжкий – печать-то самую царскую. Поднял высоко, да так, чтоб солнце в нём заиграло, и грянул на всю морскую ширь, громоподобно:

– Слухайте вы, люди вольные! Отныне и до века заповедь даю: покеда сия печать моя с морской пучины не всплывёт – вам по сему морю не ходить под парусами своими белым! Море для вас – заказано! А кто ослушается – так тот изменник Родины есть.

Бросил он печать в самую сердцевину волны, где пучина самая чёрная. Плюнула пучина, приняла царский дар, да и затихла.

Навеки.

А люди вольные с моря на всё глядевши, думу горькую думали.

Глаза у стариков, что видали и лихо, и долю, потухли: как же без моря-кормильца? Рыбы не добыть, на «чайках» не погулять? Кончина вольнице славное…

Да не перевелся ещё на земле нашей человек с умом хитрым да с волей крепкой. Вышел на круг Савелий, по прозвищу Хитроум. Встал в середине, глазами, ястребиными, всех оглядел:

– Братцы! Царь молвил: «Не ходить!». А он – слово держит, железное. Так не будем же ходить!

Мы на него смотрим, диву даёмся: с ума, что ли, спятил? А он усмехается, будто кот сытый:

– Ходить не будем, а ползать – будем! Царь про «ходить» говорил, а про «ползать» – ни полслова!

Так и положили на кругу.

Сшили мы паруса не из белого царского полотна, а из холста серого, буднишного. И не ставим их на мачты, а прячем на дно лодки, про чёрный день. Гребли вёслами, тихо-тихо, под самый шёпот волны, чтобы и чайка морская не слыхала.

Море-то бороздили, не ходя по нему, а ползая, утробой его чувствуя, как жуки водяные.

И ушла царская воля – ко дну морскому, во тьму. А смекалка людей вольных – по верху, на солнышке ясном да на ветру добром.

Ходим… то есть – ползаем, по морю и посейчас.

А печать та… лежит она, слыхать, в хоромах у морского царя, на самом дне. Пущай себе лежит, греет пучину.

Вот те и весь сказ, княжич молодой.

Не нарушили мы заповеди царёвой. Букву её – соблюли до точки, но и душу свою вольную – сберегли в целости.

Сказ о двух братья

Шёл раз Андрий Шепель, из наших, из вольных людей, из степных.

С дальней заставы шёл Андрий.

Не сам шёл.

Конный, оружный.

А навстречу ему, из теснины каменной, где орлы гнездятся, Аслан выезжал – горец, из тех, с которыми давно уж мира не было.

Сошлись они у камня межевого.

Взгляд встретился со взглядом – и рука у каждого сама к шашке легла, по привычке вековой. И застыли, как два изваяния.

А шашки-то у них, глядь-погляди, – словно с одного коваля вышли: клинки булатные, синевой отливают, рукояти – из рога тура горного, обвиты серебром. И одеты оба по-воински: черкески, хоть и разного сукна, кинжалы за поясом. Стоят, меряют друг друга молча. И вдруг усмешка тронула губы Андрия, суровые, в трещинах, как земля в засуху:

– Прямо как два брата одной матери да бедой разлучённые, людьми разными взращённые.

– Так и есть. – отозвался Аслан, и суровость с лица его, будто лёд весенний, тронулась.

Слезли они с коней, не спеша, подошли друг к другу – и обнялись крепко, по-мужски, так что кости хрустнули. Ни клятв, ни обетов кровных не давали – к чему они, когда душа с душой говорит на одном языке, без слов? Только обменялись тем, что для воина дороже жизни и чести: Андрий Аслану свой кинжал отцовский протянул, с рукоятью из ореха, а Аслан Андрию – свою шашку дедову, с именем на клинке, что вязью выведено было.

Испили воды из одного бурдюка, тронулись в путь – каждый в дом свой.

Но был у них уговор такой, без слов, без послов, без записей.

Раз в год, в ту самую ночь, когда спадает летняя жара и с вершин первая прохлада, словно стадо белых овец, в долины спускается, встречались у камня того межевого, что стоял на кургане, поросшем полынью да чабрецом.

И пошла от той дружбы тропа.

Не широкая, как царская дорога, а узенькая, как след оленя в горах. Но – крепкая, нерушимая, как слово вольного человека.

По ней шло уважение меж степной станицей и горской саклей.

Не всегда лад был между народами степей и горд, бывало, туча чёрная налетала, сабли звенели, кровь лилась. Но не зарастала та тропа, потому как проложили её не князья и не генералы, а два воина на перепутье, узнавшие в лице чужом – брата.

Так и живут они, молодой княжич, и доныне.

Сказ о том, как шиш степной умаялся

Было это, княжич молодой, не то что бы недавно да и не давно то было.

Стоял в дозоре Василь Бокон у кордона.

Ночь – светла, что день. Звёзды-зорницы над головой горят россыпью ясной, а под ногами – шелест ковыля да незнамо что.

Стоит человек вольный Василь бережно.

Глядь Василь – а впереди, над самым обрывом, огонёк манит. То вспыхнет, то погаснет, то в сторону уведёт, будто говорит: «Иди сюды, мол, тут тропа протоптана». А Василь знает – нет там тропы! Яр глубокий, пропасть.

Понял он: то не огонёк, а шиш.

Шиш – он не черт, не из печной трубы, как иные молвят. Он – дитя степи пустой. Родится от скуки да от марева солёного, когда на сто вёрст ни души человеческой. Дело его – людей с пути сбивать, коней пугать, в блудящие огни превращаться. Сила не святая, да и не грешная особо – степная она, вольная, до ветра хитрая.

Вспомнил Василь науку дедову: шашкой шиша степного не взять – обозлишь только, бранным словом не пронять – себе же хуже. С ним надо, как с лихим, но глупым соседом: без страха, да и без поноровки лишней. Да правду свою держать крепко.

Подошёл Василь к огоньку:

– Гляжу скучно тебе, браток, в степи? Дела, видать, у тебя никакого? Вот и маешься.

Огонёк замедлился, будто прислушался.

Достал Василь люльку, раскурил не спеша.

Говорит снова:

– Подь-ка сюды, братец, поболтаем коль не спится.

И вышел из тьмы не страшилище рогатое, а так… недотёпа седой, не то старичок, не то перекати-поле клубом… недоразумение одно – шиш степной.

– А что с тобой болтать, вольный ты человечек? Ты шашкой меня оприходуешь иль браниться станешь.

– Делать мне нечего. – усмехнулся Василь, сощурился. – И ты, поди, от нечего делать маешься. Так давай, дело соорудим – всё ж веселее ночь покажется.

– Какое дело? – заинтересовался шиш, а сам поближе подкрадается.

– А вот, гляди, – место тут ладное, пригорок. А воды нет. Выкопай-ка мне колодец. Да не абы-как, а чтоб водица студёная, целебная была.