Александр Беляков – Рельсы… Рельсы (страница 4)

– Боец Пронин в вашем распоряжении.

– Взгляни-ка на эту вещицу, – Валерий протянул сапёру остаток бомбы, – и скажи, что думаешь. Только взвешивай каждое слово. То, что ты скажешь, возможно, решит судьбу не одной тысячи человек.

– Да тут думать-то не о чем, – продолжил боец после недолгого осмотра находки, – привычная самоделка. Только взрывчатка необычная. Тротил. Наш, российский. С Охтинского завода. Он хоть и по немецким намётам, но материалы наши. Редкий, зараза. Вне снарядов его редко увидишь.

– А не знаешь, были ли поблизости склады с тротилом?

– Точно не скажу, но у нас точно нет. Так ведь и незачем. В том первом поезде, что опрокинули, был целый ящик. Его везли на фронт. Первый поезд же обычным динамитом подорвали.

– Мне всё ясно. Лунёв, проследите, чтобы Пронину выписали благодарность и выдали двойной паёк.

– Так точно. Красноармеец Пронин, вы можете идти.

– Служу отчизне!

– Так вот. Мои опасения подтвердились. Всё указывает на то, что налётчики хорошо осведомлены о времени прибытия поезда, о пути его следования, перевозимом грузе и составе сопровождения. А это значит, их кто-то информирует. Кто-то с этой или других станций передаёт бандитам информацию, и пока что у меня есть лишь одно предположение о личности информатора.

– И кого же вы подозреваете?

– Вас, капитан Терентьев.

– Ха-ха-ха, и на каких же основаниях? – Посмеявшись, Терентьев смахнул с глаза слезу, – я удивлён, но шутки у вас отменные.

– Это не шутки. И основания у меня имеются. Какие меры были приняты вами после первого нападения?

– Ну… я…

– Товарищ Лунёв?

– За текущую неделю от коменданта не поступало никаких особенных распоряжений.

– Таким образом, мы имеем полную инертность в командовании, противление распоряжениям командования, несоблюдение уставов и военных приказов. Вы не связали нападение на первый состав, кражу взрывчатки и сегодняшнее нападение, проявили небрежность в осмотре места преступления, не позаботились об усилении патрулирования, опросе местных жителей. Знали о наличии у них оружия, но не начали его изъятие. Всё это говорит если не о преступном сговоре, то о преступной халатности, что ещё более отвратительно.

– Ах ты, краснопёрая сука! Обвиняешь меня, меня?! Офицера российской империи в сговоре со всякой сволочью! Да я тебя! – Тереньтев выхватил пистолет, но тут же уронил его от удара в живот.

– Взять его, – приказал Волков, потирая кулак, – и оружие не забудьте изъять под опись.

Коменданта скрутил Лунёв и подоспевший красноармеец.

– Лунёв, ты что творишь?! – пытался вырваться Терентьев, – забыл, кто твой командир? Хочешь, чтобы эта гниль меня расстреляла без суда?

– Успокойтесь. Вас будет ждать военный трибунал. А теперь вы заключены под стражу, пока мне не станут известны все детали дела. Лунёв, назначаю вас новым комендантом. Заместителя выберите себе сами. Проследите, чтобы вашего предшественника доставили и заключили должным образом. После я жду от вас письменный отчёт обо всех происшествиях на станции, состоянии гарнизона и план по совершенствованию защиты железнодорожных маршрутов.

– Вас понял, будет исполнено. Эй вы, двое! Бывшего коменданта обыскать, погрузить в сани и доставить на гауптвахту. Только руки ему свяжите, олухи. Я выдвинусь следом. Выполнять!

– От вас, Сычёв, я тоже жду отчётов. Я хочу знать все развязки, все соседние станции, всё о разворованных составах, украденном грузе, сожженном, оставшемся – обо всём. Вам ясно?

– Да. Разрешите идти?

– Идите. Мне здесь больше делать нечего. Я поеду вместе с труповозкой. Нужно поговорить с доктором.

Глава 2

Военным госпиталем оказалась богатая усадьба, национализированная и перестроенная в соответствии с медицинскими нуждами. По небольшому саду с хорошо прибранными дорожками прогуливались окутанные в несколько слоёв одежды солдаты и командиры. Но даже так из-под полушубков и шинелей проглядывали пропитанные кровью бинты. Особенно Волкову запомнилось лицо одного из бойцов. На месте правого глаза у него была дыра, затянутая лоскутами кожи, закреплёнными несколькими швами. Половины нижней челюсти не было. Короткий подбородок переходил в изуродованное шрамами подобие рта, навечно приоткрытое из-за натяжения тканей. Волков прекрасно знал начало той истории, которую пережил этот боец. Наверняка он бежал в атаку, но затем средь треска пулемета и шлепков пуль по грязи он услышал далёкие раскаты. Прошла секунда и воздух разрезал душераздирающий свист, над каской что-то разорвалось, прикосновение ада к голове и боль… ужасная боль в лице. Шрапнель. Несколько металлических шариков впиваются в кожу, грызут мясо и добираются до костей, ломая их в труху. Кровь наплывает на глаза, и только потеря сознания спасает от разрыва лёгких криком надвигающейся агонии. Но сладостная темнота издевательски молниеносна, боль вырывает его из дрёмы в брезенте госпитальных палаток. Он тянется к образу красного креста на потолке. Он стонет, он молит, он просит, он прощается и вдруг начинает орать, дико, несдержанно до треска рёбер, до срыва на хрип. Хирург делает что может, долг говорит ему беречь жизнь, а не красоту.

Теперь Волков знает продолжение этой истории. Он жив, он дышит воздухом зимнего сада. Но боль никогда не уйдёт. Она сидит в его трости, форме, каждом отражении, каждом отведённом взгляде. Каков конец этой истории? Он вспоминал фотокарточки, которые показывал ему товарищ в землянке – работы французских мастеров пластики. Из керамики и металла они делали новые ноги, руки, лица. Быть может, и этому парню попадётся такой волшебник. Хотелось бы верить. Если нет… сможет ли он жить с этой болью вне зимнего сада госпиталя?

‐ Товарищ комиссар? – К Валерию подошла одна из сестёр милосердия, – чем обязаны?

‐ Проведите нас в морг. У меня особое распоряжение. И пригласите к нам врача подходящей специальности.

– Он у нас один. Прошу за мной. Анастасия, позови Виктора Петровича.

Ютясь по узким коридорам, группа спустилась в погреб, где, судя по всему, раньше хранилось вино. Теперь здесь вместо запаха душистого винограда, терпких специй и бочковой древесины царили металлический аромат крови, сладковатый – гнили и формалина. Винные полки заменили на холодные секционные столы. Несколько из них были заняты.

– Прошу, укладывайте тела на свободные места.

– Благодарю. Вы можете идти. Бойцы, вы тоже свободны. Отправляйтесь в расположение.

Оставшись наедине, Волков прислонился к холодной кирпичной стене и закрыл глаза. Мозг потихоньку закипал, пытаясь переварить все поступившие мысли. Впереди была добрая половина дня. Ждали новые люди, допросы, документы.

– Прошу прощения? – Вмешался в мыслительный процесс неровный голос, доносящийся с лестницы, – мне сказали, что здесь ждут доктора. Нечастая, однако, просьба для морга-то.

– Виктор Петрович, я полагаю?

– Вы правы. Я Спицын Виктор Петрович, – он вышел на свет.

Доктор оказался мужчиной низким и не столько тучным, сколько отёчным. Рыжие растрёпанные волосы его переходили в неровные бакенбарды. Несмотря на редкий цвет, они были почти неразличимы на фоне буро-красной кожи, опухшей, со следами точечных кровоизлияний на щеках. Чёрные зрачки беспрестанно плавали по бледно-жёлтым белкам. Одет он был в полудомашнюю одежду, подобранную хоть и со вкусом, но давно не стираную и не глаженую.

– Мне доложили, что вам нездоровится.

– Мне нездоровится вот уже год, – врач ковылял боком, странно выгибая голову. По мере его приближения Волков явственно почувствовал запах алкоголя, – прошу прощения за мой внешний вид.

– Я, кажется, догадываюсь о причине вашей болезни.

– Я и не скрываю своей слабости пред синим змеем. Адама и Еву в конце концов тоже искусил один гад. А после контузии и моего вынужденного заточения здесь продукты этанолового брожения стали единственными красками, способными разбавить гамму этого снежного ада.

– Заточения?

– Ни с чем другим сравнить своё положение я не могу. На фронт мне дорога закрыта… после того, как австрийский снаряд в щепки разнёс мой старый госпиталь, я совершенно оглох на правое ухо… и приступы боли, будто кто-то хочет выдавить мозг из черепа, периодически навещают меня. Вместе с этим я, пожалуй, единственный в этой вечной метели, кто может вытащить из человека пулю так, чтобы тот не отдал богу душу. За «бога» простите, просто к слову пришлось.

Волков кивнул.

– Так что да, я заключённый. А спирт – единственное лекарство от здешней хандры, по крайней мере, ввиду слабодушия я ещё не пробовал опий… бес в склянке.

– Однако вы не боитесь рассказывать это мне.

– Поверьте, если вы отправите меня на каторгу или губу, это будет эвтаназией. А может, побыв в здешних краях пару дней, вы меня поймёте. Это место сжирает приезжих, высасывает душу любого чужака, забредшего по дурости своей в эти леса. Поверьте мне, я видел это своими глазами… такие люди чаще умирают на операционном столе. Эпидемии сибирской язвы и русского гриппа выкашивают их целыми бараками, они часто просто падают замертво на прогулках или уходят куда-то, пропадая навечно, дикие звери стерегут их на делянках и убивают, даже не сжирая. Это место живое, и местные знают это, чтя своего хранителя.

– Вздор. Обычная земля, как и в любом уголке союза. Да, холодная, да, полупустая и во многом дикая. Но скоро она станет промышленным центром нашей страны. Всё, про что вы говорите, есть пережиток страха необразованной, загнанной под седлом помещика, пуганной поповскими проповедями и знахарскими россказнями Руси. Скоро мы выметем все домыслы и суеверия поганой метлой, а на вашем «живом месте» будут стоять заводы, фабрики, шахты и нефтяные скважины. Мой приезд – лишь малый шаг к изменениям… и вы можете не беспокоиться – на каторгу или гауптвахту я вас не отправлю, но похлопочу, чтобы на ваше место прислали нового хирурга. Вам же я бы порекомендовал любую столичную клинику. Но пока вы, Виктор Петрович, здесь, мне нужно знать мнение специалиста по этим телам. Вы, верно, знаете об очередном крушении поезда.