Александр Беляков – Проклятый морем (страница 3)
«Богомол» внимательно посмотрел на мэра.
– Кого из ваших друзей расстроили мои действия?
– Господина Гарольда Мейера, ― Хантер улыбнулся самой добродушной из всех своих улыбок. Слэйд несколько секунд молча смотрел на него ― Хантер буквально слышал звон цепей и лязг металлических гирек, ставящихся на весы. Коронер взвешивал все «за» и «против», а может, оценивал собственные возможности ― с одной стороны, Хантер пошел на откровенный шантаж, и Слэйд мог бы потребовать взамен продвижение по службе. С другой ― Хантер мог легко убрать Слэйда, если тот начнет упираться. Возможно, если бы коронер рискнул что-то потребовать, Хантер бы даже оценил эту наглость ― он любил смелых и твердых людей, не упускающих свой кусок в любой ситуации, ― и даже согласился бы на выдвинутые условия.
Но Слэйд, судя по всему, был не «картежником», а «шахматистом». Поэтому он просто кивнул.
– Я все равно собирался закрыть это дело за недостатком доказательств. Все указывает на то, что это был несчастный случай.
– Как же приятно знать, что закон в нашем городе охраняется людьми трезво мыслящими и внимательными к деталям! ― Хантер улыбнулся шире и протянул руку. – Я рад, что мы с вами поняли друг друга, коронер. Надеюсь, что вы и впредь продолжите так же внимательно следить за порядком!
Слэйд слегка нахмурился, как будто собирался что-то сказать. Но благоразумно промолчал и лишь ответил на рукопожатие. Рука у него оказалась ледяной и цепкой ― наверное, как и полагалось кровососу.
Оказавшись за дверью кабинета, Хантер вытащил из кармана пачку влажных салфеток и брезгливо протер ладонь.
***
«Скандинавская Сага» все-таки вышла на экраны, и первые же показы прошли с аншлагом ― многие желали собственными глазами убедиться, что все именно так, как и рассказывала пресса. Несмотря на то, что Слэйд сдержал данное мэру слово и дело закрыли за недостатком улик, а вердикт суда так и звучал ― «несчастный случай», шум поднялся невероятный. Кто-то осуждал Мейера за то, что тот наживается на чужой смерти. Кто-то, напротив, шел именно затем, чтобы поглазеть на «настоящую смерть». Версии выдвигались, обрастали подробностями, превращались в целые теории заговора. Шептались, что киностудия была на грани разорения, и что режиссер нарочно подстроил убийство, чтобы поднять рейтинги фильма, что сам Гарольд Мейер ― наркоман, задолжавший сумму денег, бандит, связанный с криминальным миром, сектант, принесший кровавую жертву своим богам… Впрочем, большая часть журналистов сходилась во мнении, что он попросту псих, лишившийся рассудка в погоне за «идеальным фильмом», и вспоминали историческую байку о Микеланджело Буонаротти, якобы отравившего натурщика, чтобы создать максимально правдоподобный образ мертвого Христа.
К Мейеру то и дело обращались за интервью ― и все они проходили п одному и тому же шаблону: «А вы правда убили актера?», «А он знал, что по сценарию должен был умереть?», «А как вы теперь собираетесь смотреть в глаза его жене?», «Где, по-вашему, грань, которую не должен переступать творец?». И так далее, и тому подобное. Гарри чувствовал себя так, будто к нему снова и снова возвращался Мик Слэйд, смотрел холодно-хищно, задавал одни и те же каверзные вопросы, дожидался малейшей ошибки.
– Мой фильм должен был закончится на позитивной ноте, ― раз за разом повторял Мейер. ― Смерть актера была случайностью. Видимо, сама судьба распорядилась таким образом. Вероятно, кто-то там, наверху, решил, что этот фильм должен закончиться смертью.
Эти слова не могли не вызвать возмущения общественности, и с каждым днем все громче звучали требования снять «Сагу» с проката ― сначала от родительских комитетов, затем от религиозных общин и молодежных организаций, а следом к ним подключились правозащитники и актерские профсоюзы. Последние даже вышли на митинг под лозунгом «Мы не желаем, чтобы нас убивали во имя искусства!».
Мейер надеялся, что заступничество высоких покровителей позволит ему удержаться на плаву ― пока однажды утром не обнаружил на первой полосе газеты заметку о том, что мэр города Эдвард Хантер обещает сделать все, чтобы «Сагу» не просто сняли с проката, но запретили к показу вовсе ― в том числе и за пределами страны.
«А если бы этот фильм был о войне ― солдаты умирали бы по-настоящему?» ― резал глаз огромный заголовок, цитирующий слова мэра.
Трясущимися руками Мейер дотянулся до телефона и набрал номер.
– А, Гарри! ― добродушно откликнулся Хантер в ответ на робкое приветствие. ― Ты, я полагаю, увидел сегодняшнюю газету?
– Да. Мистер Хантер, вы…
– Ох, Гарри, я понимаю, что ты расстроен. Но видишь ли, твой фильм расстроил очень многих людей. Влиятельных людей. А зачем расстраивать людей? В мире и так достаточно зла и скорби, к чему приумножать их лишний раз?
– Мистер Хантер…
– Видишь ли, Гарри, я человек добросердечный и сострадательный, и когда я вижу расстроенные лица, то расстраиваюсь сам. А когда я расстроен ― я становлюсь таким неприятным… Так что ты уж побудь хорошим мальчиком и не расстраивай меня, ладно?
Мейер сжал трубку так, что она затрещала.
– Хорошо, мистер Хантер. Я побуду хорошим мальчиком.
– Вот и славно. Я знал, что ты совсем не такой плохой, каким иногда кажешься.
– Да, ― убито ответил режиссер. ― Я не плохой. Всего доброго, мистер Хантер.
– Бывай, Гарри.
В трубке послышались короткие гудки.
Мейер тяжело опустился на пол.
«Сага» вышла такой, какой он задумывал ее с самого начала. Вольно или невольно ― она сама решила стать такой, какой ей полагалось быть, а не такой, какой ее видели продюсеры. Она вырвалась из его рук на волю. Его детище. Живое, гениальное, жуткое.
Венец его карьеры.
Конец его карьеры.
Хантер собрал все сливки, сначала протолкнув ее в прокат, а потом красиво и громко запретив, в очередной раз добавив себе очков в глазах избирателей. Его запомнят героем. Мейера запомнят убийцей. Он желал войти в историю ― он вошел в нее. Навеки.
Гарри повесил трубку, из которой все еще слышались короткие гудки, и, обхватив голову руками, истерически расхохотался.
***
Он стоял на берегу бурного северного моря. Злой, пронизывающий ветер трепал его седеющие волосы. Пенные волны, поднимаясь высоко в небо, яростно бились о серые мрачные скалы. Взметались соленые брызги воды. Но он не отступал, не закрывался от беснующейся стихии шарфом или капюшоном куртки.
Жадно вдыхая воздух, пахнущий солью, Гарри Мейер подставлял лицо морскому ветру, чувствуя духовное единение с этими серыми камнями, суровыми свинцовыми тучами, которые плыли у него над головой, с волнами и бурей.
Он совсем не походил на сурового викинга ― скорее, на жертву кораблекрушения, кое-как выбравшуюся на берег. Оборванный, опустившийся, беспробудно пивший несколько лет, Гарри Мейер ничуть не напоминал себя прежнего ― успешного и знаменитого.
Слава «режиссера-убийцы» следовала за ним по пятам. Ни одна студия не желала с ним работать, ни один актер не желал у него сниматься, лишь изредка к нему обращались криминальные авторитеты, жаждущие «фильмов с настоящей кровью», снимавшие трэш-боевики на подпольных киностудиях, и считавшие, что пара-тройка настоящих трупов в кадре ― отличный способ «пощекотать нервишки себе и братишкам».
«Скандинавская Сага» превратилась в зловещую городскую легенду, и Гарри был вынужден переезжать с места на место, как Орест, преследуемый мстительными Фуриями ― его мрачная слава догоняла его везде, где бы он ни находился.
В конце концов, он оказался здесь, на этом северном берегу. На том самом месте, где все началось. На берегу, где вместе с Арвидом Андерсеном разбились и все его надежды.
Гарри поднял глаза. Солнце висело в сером небе, как раскаленная монета. Как глаз сурового Одина, взирающий на режиссера с небес.
Наверное, я все-таки прогневал его, подумал про себе Мейер. Наверное, для древних богов, не знающих, что такое кино, не понимающих законов искусства, бутафорская кровь показалась оскорблением.
– По правилам тех времен оскорбления смывались кровью, ― проговорил он вслух, обращаясь к морю и ветру. ― Раз на этом берегу все началось, пусть на нем же и закончится.
С этими словами Мейер подошел к краю скалы. В голове шевельнулась глупая мысль ― в прессе его обвиняли в поклонении древним богам и приношении кровавых жертв, а он спорил, отнекивался, возражал ― и кто же в конечном итоге оказался прав?..
Древние боги, ответил он себе мысленно. Боги всегда правы. На то они и боги.
Подняв глаза, Мейер посмотрел на солнце ― в глаз древнему богу, ― а потом перевел взгляд вниз, на бушующее море.
И шагнул вперед.
СМОТРЯЩИЙ В БЕЗДНУ
Существует в одном из океанов остров, который не указан ни на одной земной карте мира. Мореплаватели договорились между собой не отмечать его на картах, чтобы избежать многочисленных несчастий, которые может принести это место. Один из кораблей с лихой командой на борту, пытавшийся бросить якорь у этого острова во время сильной бури, разбился о прибрежные скалы, а матросы, спасшиеся после кораблекрушения, исчезли бесследно. И так случалось с каждым военным или торговым кораблем, рискнувшим зайти в эти воды. Только рыбаки на своих маневренных баркасах иногда подходили к этому, заваленному черными, каменными глыбами, берегу. Моряки назвали этот неприветливый и таинственный клочок земли Черным островом и после трагических событий, которые происходили со многими кораблями, не подходили к нему даже на пушечный выстрел. Если смотреть в хорошую подзорную трубу и при ясной погоде, за почти непроницаемой дымкой тумана, окутавшего остров, можно разглядеть окружающие весь берег, словно неприступные бастионы крепостей, грозные, черные скалы. А на центральной, самой высокой скале, взметнувшейся в небо, словно ее органичное продолжение, стоит огромный, сложенный из серого камня, замок. Увидев это одинокое и жуткое жилище, которое могло служить пристанищем для потусторонних сил, но никак не для человека из плоти и крови, смотрящий опускал подзорную трубу, словно ощущая, что с той стороны, с этой таинственной земли кто-то за ним с любопытством наблюдает. Но кто кроме нечистой силы и колдунов может поселиться в столь уединенном и страшном месте?