Александр Беляев – Всемирный следопыт, 1926 № 03 (страница 12)
Приключения охотника на кииков
Рассказ
Алайские горы тянутся от горных систем Тянь-Шаня на запад, прорезывая Ферганскую область, частью вошедшую теперь в состав Таджи-Кистанской Автономной Республики.
Как некоторые долины Памира, так и ущелья Заалайских и Алайских гор, а также урочища Тянь-Шаня заселены кочевым народом тюркско-монгольского племени, известным под именем каракиргизов. В 1924 году эти кочевники образовали автономную область — Кара-Киргизию, вошедшую в состав СССР. Всего в настоящее время кара-киргизов насчитывается 600.000 человек.
В осенние и суровые зимние месяцы они со своими семьями, скотом и домашним скарбом удаляются в недоступные горные трущобы, ставят там свои складные кибитки-юрты в защищенных от ветра ущельях, загоняют стада в известные лишь им одним места, где зимой под снегом имеются сочные пастбища. С наступлением же весны их многочисленные караваны перекочевывают на летовку к берегам Кызиль-Су в Алайскую долину.
Здесь они находят все, о чем может лишь мечтать не избалованный своей суровой родиной, свободный, как птица, беззаботный мечтатель — кара-киргиз.
Дивная природа, необозримый простор, обилие воды, роскошные пастбища для скота, бесчисленное множество аулов (селенья кочевников), а, следовательно, и веселое общество, а с ним много, много новостей, привезенных со всех концов страны кочевниками. До новостей же кара-киргиз большой охотник.
Таких охотников, с таким тонким чутьем и поразительно острым зрением, до тонкости изучивших характер зверя и птицы, таких спокойных и выдержанных, какими являются кара-киргизы, трудно найти на земле.
Кара-киргизы охотятся без собаки. Природа снабдила их звериным чутьем Они такие искусные следопыты, которым могли бы позавидовать воспетые путешественниками краснокожие племена Америки.
Любимой охотой кара-киргиза является охота на алайского козла — киика. Один из курьезных эпизодов такой охоты, едва трагично не окончившийся для одного из ее участников, и составляет предмет настоящего рассказа.
С тех пор, как я вышел из душного вагона Средне-Азиатской железной дороги на станции Андижан, прошла всего лишь неделя, и вот я уже в городе
Мой спутник, Ананьев, старый турке-станец, родившийся и выросший среди туркестанской природы. Несмотря на то. что он постоянный житель Ташкента, бывшей столицы Узбекистана, теперь перенесенной в Самарканд, он чувствует себя здесь, как дома.
Ананьев — настоящий охотник, не из сорта искателей приключений. К охоте он относится серьезно, в ней заключается весь смысл его жизни.
О приезде Ананьева уже толкуют на ошском базаре, и с самого утра небольшая квартирка, отведенная нам благодаря любезности местных властей, осаждается кара-киргизами-охотниками, все старыми друзьями «узун-аяка» (длинноногого), как называют Ананьева на Алае за его высокий рост.
Я, хотя и владею узбекским языком, но мне с трудом дается улавливать быструю гортанную киргизскую речь моего товарища по путешествию.
Он беседует с пожилым алайским киргизом, одетым в ситцевый пестрый халат. Загорелое, лоснящееся лицо горца приветливо улыбается своими узкими прорезями глаз, сквозь щелки которых сверкают карие зрачки.
— Познакомьтесь, — обращается ко мне Ананьев, — это Тимур, тот самый, о котором я столько вам рассказывал. Представьте себе, чтобы встретить нас, он всего лишь с одной остановкой отмахал на своем горнячке семьдесят одну версту. Молодец ты, право, Тимур, — хлопнув своего приятеля по плечу, добавил Ананьев.
— Завтра на рассвете я буду здесь с керекешами[6]), — заявил Тимур, — да пошли человека в Ак-Басага к Касыму, пусть приготовится к охоте. Ну, прощайте, друзья, — сказал он и вышел.
— Кто это такой Касым? — спросил я Ананьева.
— Касым, — отвечал он, — это племянник Тимура, молодой охотник за кииками. Он знает каждую тропу, каждый куст можжевельника, где проходят или скрываются горные козлы. Без него мы ничего не сделаем.
— Да, вы, Ананьев, прекрасный организатор, — заметил я. — Все у вас так налажено, не успели приехать, а к вам уже стекаются нужные вам люди. Каким образом вы все это подготовили?
— Я? — воскликнул мой спутник — Я здесь не при чем. Этой организации мы всецело обязаны базару.
— To-есть как это базару? — удивился я.
— А очень просто, — отвечал Ананьев, — дней за пять до нашего от’езда из Ташкента я встретил на базаре знакомых алайских охотников, с которыми и поделился нашим планом. Этого было вполне достаточно. Уж таковы эти каракиргизы: у них всякая новость разносится с невероятной быстротой. Однако, нам пора на базар. Необходимо купить вьючные сундуки, «ягтаны», да запастись с’естными припасами и подарками для жен наших хозяев: киргизки до смерти любят разные побрякушки.
На базаре царило большое оживление и шум.
Кустари-медники несмолкаемо стучали молотками. Разносчики громко выкрикивали свои товары. Степенные купцы гордо восседали в лавках, выжидая покупателя. Верблюды, арбы, с сидящими верхом на лошади арбакешами, маленькие длинноухие, семенящие ножками ишачки, всадники на прекрасных лошадях, — все это пестрело яркими тонами, все это двигалось и жило чуждою для европейского взора своеобразною жизнью Азии.
Закупив все необходимое, мы вернулись домой.
Уже было совершенно светло, когда я вышел на двор, чтобы умыться в арыке. У ворот я заметил стоявших вьючных лошадей с уродливыми чамами[7]) на спинах. Тут же стояли приведенные для нас Тимуром две горные алайские лошадки.
Не прошло и четверти часа, как наш маленький караван потянулся по улицам спящего города.
Переночевав в небольшом кишлаке Мады, мы снялись перед самым рассветом и постепенно стали втягиваться в чернеющее впереди Лянгарское ущелье. Это ущелье; врезываясь в Алайский хребет, представляло собой величественную картину.
Над головой сияла прозрачная небесная лазурь. Справа высилась каменная мрачная стена, а слева зияла черная пропасть, на дне которой, ворочая камни, с ревом и громыханием рвали и метали пенившиеся, словно кипевшие, воды реки Талдыка. Впереди ущелье замыкалось снежными великанами, будто сделанными из чистого фарфора.
Керекеш наш следовал пешком, понукая своих лошадок. Иногда он взбирался на вьюк и затягивал свою заунывную песню.
Прислушавшись, я не мог удержать смеха. Наш керекеш импровизировал, глядя на снежные алайские вершины:
Окончив песню, он спрыгнул с вьючка. Его тщедушная фигурка исчезла в огромных кожаных штанах-чембарах, а из под серой войлочной шапки засверкала пара лукавых косых глаз.
Но вот мы спустились к реке. Откос был крут и опасен. Камни срывались из под ног лошадей и падали с шуршанием в вдду.
— Смотрите в оба, осторожней! — закричал мне Ананьев.
Я был на чеку. Моя лошадь осторожно переступала передними ногами, искусно тормозя задними. Вот ее ноги уже погрузились в пенившиеся воды реки. Я увидел, как вода достигла брюха коней Ананьева и Тимура, ехавших впереди. Голова кружилась от быстрого течения. Мне казалось, что меня относит в противоположную сторону. Я старался не смотреть на воду и предоставил полную свободу коню. Теперь уж берег медленно полз на меня. Еще несколько усилий моего горнячка, два-три порывистых движения его утомленного корпуса, — и я очутился на берегу.
Я вздохнул полной грудью от пережитых волнений. Животное отряхивалось. Обернулся, чтобы взглянуть на вьючки, и… о, ужас! Одна из вьючных лошадей барахталось по горло в воде. Я видел, как переваливались и кувыркались уносившиеся водой ягтаны Ананьева. Выбравшийся на берег с уцелевшимся вьючном керекеш беспомощно глядел на утопавшее животное, что-то крича на своем гортанном наречии.
Я поспешил к Ананьеву. Тот был совершенно спокоен.
— Ничего не поделаешь, хуже бывает. Хорошо еще, не все потеряли, — сказал он.
Тимуру удалось таки вытащить один из ягтанов, выброшенный на отмель, куда также выплыла и тонувшая лошадь и, отряхнувшись, стояла, как ни в чем не бывало. Другого ягтана так и не отыскали, потеряв, таким образом, половину наших огнестрельных запасов.
— Еще два дня мученья, а там всласть отдохнем у Касыма, — ободрял меня мой неунывающий спутник.
Уже солнце зашло за снеговые алайские вершины, и вся долина внезапно окуталась сумерками, когда мы на рысях под’езжали к четырем юртам, ярко озаренным пламенем пылавшего неподалеку от них костра.
Здесь мы были встречены самим хозяином.
Одет он был в белый чекмень. При свете костра я мог разглядеть его полное, молодое, скуластое лицо, обрамленное жиденькой бородкой. На его гладко выбритой голове красовалась нарядная тю бетейка.
Он бросился навстречу Ананьеву и схватил его руки обоими руками. Лицо Касыма сияло неподдельной радостью.
В один миг мы были окружены всем населением аула обоего пола. Когда я вошел в юрту, то не мог не восхищаться убранством этого жилища алайского охотника.