Александр Беляев – Тропы «Уральского следопыта» (страница 38)
В 1820 году Лев Перовский, женившись, уезжает за границу и возвращается в Россию после восстания декабристов, как раз к коронации Николая I. Он давал показания по делу декабристов — его фамилия встречается в бумагах следственной комиссии. Но Лев Алексеевич, как и его брат, оказался среди тех, кто был освобожден от суда лично императором, «ибо (они) заслужили при милостивом прощении его величества совершенное забвение кратковременного заблуждения, извиняемого их отменной молодостью».
Император не ошибся в Льве Перовском. Через четверть века, в 1849 году, Л. А. Перовский — тогда уже сенатор, граф и министр внутренних дел — в усердии сыска превзошел даже профессионалов III отделения: он раньше них выследил кружок Петрашевского и имел честь лично доложить об этом императору, чем весьма обидел шефа жандармов.
Летом же 1826 года Перовский стал членом Департамента уделов — ведомства, занимающегося крестьянами, землями и имуществом императора и его семьи. Начался новый этап стремительной карьеры.
Лев Перовский был одним из самых умных николаевских чиновников. Умным настолько, чтобы тщательно скрывать даже свой ум. Николай I не любил и боялся одаренных людей, он окружал себя посредственными — с ними было удобно и неопасно…
И Перовский проявлял усердие только в той степени, в какой это было угодно императору: он никогда не предлагал коренных преобразований. Не меняя по существу положения удельных крестьян, он сумел при помощи различных мер «сделать немаловажное приращение доходов» (разумеется, не крестьян, а царской семьи). При Перовском впервые за всю историю удельного ведомства не было крестьянских недоимок. Император был очень доволен им и даже предложил его «реформы» в основу решения крестьянского вопроса, а самого Перовского сделал в 1841 году министром внутренних дел. Удельные крестьяне ответили на «реформу» Перовского восстаниями.
С отменным упорством и ловкостью шел Перовский вверх по служебной лестнице, шел стремительно, без оглядки… «Характер имел твердый, настойчивый, готов был прошибить каменную стену, лишь бы достигнуть своей цели», — писал о Перовском В. И. Панаев, служивший с ним в Департаменте уделов.
«Честолюбивый до ненасытности». «Непомерное честолюбие и неумолимая жестокость». «Неугомонное честолюбие». Такими эпитетами характеризовали главу Департамента уделов его современники. И еще одну черту характера Льва Перовского подчеркивают все, кто его знал. Ему была свойственна мстительность, болезненная и жестокая мстительность. Об этом говорила даже родная сестра Льва Алексеевича. Он умел мстить жестоко и беспощадно.
«Это всегда животное, но иногда это хищный зверь» — так отзывался о Перовском граф Блудов — человек одной с ним породы, ловкий царедворец, один из николаевских министров.
В огне ненасытного честолюбия как бы сгорели все остальные чувства и эмоции Перовского. Он отлично понимал, что многие естественные человеческие чувства опасны для придворной карьеры. И он выполол в своей душе не только слабые ростки декабристских идей, но и задушил или накрепко запер в себе «ненужные» сердечные движения. Пробиться к его душе стало невозможно.
Но был еще и другой Перовский.
Запретив себе проявлять какие-то бы ни было чувства на службе, он должен был дать выход еще не задушенным эмоциям в чем-то другом. У этого хладнокровного честолюбца имелась своя страсть. Страсть болезненная и неистовая…
Это была страсть коллекционера.
С необычайным усердием собирал он свои коллекции — ботанические, зоологические, археологические… Но главной его слабостью были минералы и драгоценные камни. Его жизнь была какой-то неистовой погоней за уникальными образцами минерального царства, обладать которыми он стремился во что бы то ни стало.
Открытие изумрудов не могло, конечно, оставить Перовского равнодушным. Едва прослышав об этом, он немедленно востребовал копию донесения Коковина и еще в феврале 1831 года поручил ему «заложить разведку изумрудов в пользу Департамента уделов». Но Коковин, видно, не испытывал особого желания иметь дело с Перовским и не спешил выполнить его поручение, а потому на этот раз действительно уклончиво ответил, что ему «для сего нужно особое предписание своего начальства». Это взбесило вице-президента Департамента уделов. Не мог забыть он и отповеди, полученной от Коковина в ответ на его сомнительное предложение. Тогда в 1829 году Перовский добился предписания министра императорского двора, которое обязывало командира Екатеринбургской фабрики удовлетворять «все требования Департамента уделов относительно добывания цветных камней… а для сокращения переписки прямо сноситься с Департаментом». Теперь он употребил все свое влияние, и в августе 1831 года Кабинет Е И В вновь подтвердил приказ министра и потребовал от Коковина «неукоснительного исполнения требований Департамента уделов на счет добывания цветных камней… не исключая из оных и изумрудов».
Перовский никогда не забывал о пополнении своей личной коллекции. А. Е. Ферсман, говоря, что Перовский «любил камень со страстью коллекционера», отмечал, что все лучшие камни, поступавшие в Департамент уделов, оседали в коллекции вице-президента. Чтобы заполучить полюбившийся ему минерал, он пользовался любыми средствами, шел на подкуп, интригу.
Едва на Урале нашли первые алмазы — всего несколько кристаллов, — как два лучших из них — природные 24-гранники, не уступавшие, по мнению специалистов, в игре и блеске ограненным бриллиантам, уже оказались в коллекции Перовского, которой была отведена особая комната в его роскошной квартире на Большой Миллионной. Для камней имелся еще специальный минералогический кабинет, вызывавший восхищение и зависть ученых и любителей. Как свидетельствуют современники, Перовский впадал в «жар и трепет», любуясь волшебным блеском самоцветов. Вот уж кто воистину походил на скупого рыцаря и Плюшкина сразу, даром, что был одет в шитый золотом придворный мундир!
Изумруды влекут Перовского неудержимо. В сентябре 1832 года вице-президент появляется в Екатеринбурге, а оттуда, несмотря на отвратительнейшую дорогу, вернее, полное отсутствие оной, добирается до самых копей. Он даже спускается в шахту глубиной 35 аршинов, где шла самая удачная добыча изумрудов.
То был один из самых удачливых периодов в истории копей — они дарили великолепные изумруды, и в большом количестве. Расторопный Коковин успел построить на приисках две казармы для рабочих, конюшню, кузницу, сарай. Для откачки воды из глубоких шахт устроена отливная конная машина. Одним словом, работа на копях шла полным ходом. А для приезжего начальства была приготовлена новая изба. Придраться было не к чему.
Но сами копи были капризны. Они становились то по-царски щедры — и тогда дарили много превосходных изумрудов, то на много лет прятали свои драгоценные кристаллы. Даже много десятилетий спустя, когда месторождение было хорошо изучено, предугадать скопления изумрудов было невозможно — здесь не прослеживалось никакой закономерности. В 1834 году добыча изумрудов сократилась. В 1835-м упала еще более.
В это время в Петербург и пришел донос на Коковина. Кто-то намекнул вице-президенту Департамента уделов, что изумрудов будто бы потому мало высылается в столицу, что Коковин прячет их для себя. В доносе не было фактов — только подозрения. Но Перовский только и ждал подобного случая.
В начале июня 1835 года в Екатеринбурге инкогнито появился столичный чиновник. Он предъявил Главному горному начальнику генерал-лейтенанту Дитериксу бумагу, которая гласила, что член Департамента уделов статский советник Ярошевицкий послан министром императорского двора для ревизии Екатеринбургской гранильной фабрики. А после многозначительно объявил, что имеет еще и секретное поручение — «дознать», не скрывает ли командир фабрики Коковин цветные камни. И посему он намерен произвести в квартире Коковина обыск и предлагает генералу принять в нем участие.
Горного начальника покоробили и само предложение, и тон приезжего. Но многолетний опыт общения со столичными чиновниками помог ему ничем не выдать этого. Сославшись на недомогание, генерал предложил в помощники ревизору екатеринбургского полицмейстера.
Прямо от горного начальника Ярошевицкий вместе с полицмейстером и срочно вызванным надзирателем фабрики отправились к дому Коковина. Путь был недолог — нужно было только перейти плотину, которая отделяла горное правление от гранильной фабрики. Почти сразу же за ней стоял деревянный дом, где жил Коковин. В самом помещении фабрики ни для канцеляристов, ни для командира места не хватало, и одна из комнат дома была его служебным кабинетом. У окна стоял стол, на котором лежали разные деловые бумаги, и деревянное резное кресло. Все остальное занимали камни. Они лежали в шкафах, на столе, в ящиках и прямо на полу. Куски яркой многоцветной яшмы, розового с черными прожилками родонита, причудливые гроздья еще не распиленного малахита. И на самом почетном месте — изумруды: штуфы вместе со сланцем и огромные кристаллы, искры и изумрудные печати…
Коковин пояснил, какие из камней принадлежат Кабинету, а какие предназначены для Департамента уделов. Камни были приготовлены к отправке в Петербург. Но теперь Ярошевицкий решил сам заняться этим. Пока мастеровые сортировали камни, он побывал на гранильной фабрике, съездил на изумрудные копи.