Александр Беляев – Тропы «Уральского следопыта» (страница 37)
Удивительно удачно пробиты первые шурфы — в центре самой богатой жилы. И первые же изумруды из них были великолепного цвета и высокого достоинства. А потому Коковин, приказав продолжать работу на копях, заспешил в Екатеринбург. Здесь он огранил один из изумрудов и вместе с другими кристаллами и своим донесением самым спешным порядком отослал в столицу.
Донесение Коковина произвело в Петербурге сенсацию. Столичные ювелиры после тщательных проб подтвердили: да, это изумруды! Первые русские изумруды — и превосходного качества! Уже 26 февраля 1831 года министр двора князь Волконский подал Николаю I докладную записку об открытии в России нового драгоценного камня. Сделав экскурс в историю изумрудов и отметив, что они «доселе были находимы только в Перу и Египте», министр вспомнил и берилл-гигант, найденный Коковиным «года пред сим два».
«Величина и прозрачность сибирского[33] берилла, — говорилось в докладной записке, — служат надежным удостоверением, что сибирские изумруды, найденные ныне в близком расстоянии от местонахождения берилла, по красоте своей и ценности займут не последнее место между камнями сего рода, находимыми в других частях света. После прошлогоднего открытия графом Полье алмазов нынешнее открытие в Уральских горах настоящих изумрудов есть событие весьма достопримечательное — сколько в отношении к науке и, следовательно, к отечественной славе, столько и потому, что сии драгоценные камни представляют новый источник государственного богатства».
За открытие изумрудов Максима Кожевникова наградили денежной премией, а командира Якова Коковина — орденом. Было даже предложено «в ознаменование заслуги первого открывателя изумрудов крестьянина Кожевникова, покуда еще находится в живых, бюст его изваять из мрамора и пьедестал поставить на месте открытия с обозначением года». Памятник, впрочем, так и не поставили.
Петербург потребовал от командира Екатеринбургской фабрики немедленно продолжить добычу изумрудов. И с наступлением весны Коковин развернул работы. Первый прииск, названный Сретенским, оказался самым счастливым. Он дал много прекрасных изумрудов, там же нашли и единственную в своем роде друзу изумрудных кристаллов, оцененную петербургскими ювелирами в 100 тысяч рублей. Превосходный штуф изумруда послали в Берлин в подарок знаменитому Гумбольдту. Русский император подарил прусскому принцу Вильгельму семь изумрудов для колье и четыре — для серег. Изумруд в виде груши весом в 101 карат преподнесли императрице.
Мода на уральские изумруды буквально захлестнула придворные круги. Заполучить новый самоцвет жаждали самые сановитые чиновники. О драгоценном минерале говорили в аристократических салонах, о нем писали научные журналы. «Горный журнал» сообщал:
«Твердостью своею уральский изумруд превосходит изумруд восточный и блеском оному не уступает».
Редкая удача выпала на долю Якова Коковина. Кроме творческих успехов и довольно успешной карьеры, он (на основе находки Кожевникова) сделал открытие крупнейшего в мире месторождения изумрудов.
Но именно эта удача и стала для царского чиновника Льва Перовского в какой-то степени поводом, чтобы погубить талантливого художника.
Трагическую судьбу Коковина с полным правом можно вписать в летопись преступлений царизма. Она тем ярче воспроизводит атмосферу николаевской России, что пострадал Коковин отнюдь не за политические взгляды. Нет, не слыл он врагом «трона и порядка», и тем не менее был безжалостно перемолот бюрократической царской государственной машиной. Талант, жизнь и даже доброе имя Коковина были растоптаны всего лишь потому, что, делая свое дело и будучи честным человеком, он, во многом сам того не желая, встал поперек пути николаевскому сановнику.
А теперь несколько слов о взаимоотношениях Якова Коковина с Львом Перовским.
В 1829 году в Екатеринбург пришло письмо директора Петергофской гранильной фабрики Казина. Он писал Коковину:
«В сем случае, равномерно как и на предбудущее время, я прошу Вас вступить со мною по предмету закупки каменья в коммерческую совершенно в частном виде спекуляцию. Извещаю Вас, что предложение сие делается мною с ведома вице-президента Департамента уделов Его превосходительства Льва Алексеевича Перовского, признавшего сей способ приобретения каменья самым верным и поспешнейшим средством к снабжению оными фабрики, а посему я прошу Вас за поручение сие назначить в пользу свою известные в коммерции проценты за комиссию и быть совершенно уверенным, что труды Ваши по сей операции не останутся без особого внимания начальства…»
Так впервые пересеклись пути Коковина и Перовского.
На это письмо Коковин ответил:
«Относительно деланной мне доверенности на коммерческих правилах в доставлении здешних цветных камней для Минерального собрания и годного на дело малахита и предложении от такой спекуляции выгод, мне ничего не остается другого сказать, как принесть Вам мою благодарность и за откровенность Вашу объясниться с такой (же) откровенностью.
Странностью моих правил могут ежели не удивляться, то шутить многие. Я не могу сказать, чтоб был беден, но я и не богат. Довольствуясь ограниченным жалованьем, перенося иногда недостатки с надеждою, что когда-либо начальство взглянет на труды мои, твержу пословицу: за богом молитва, за царем служба не теряется; и пока служу, никаких сторонних выгод делать и искать не могу, да и самая заботливость службы того не позволяет. А чтобы быть полезным вверенной управлению Вашему Петергофской шлифовальной фабрике, с совершенным удовольствием готов служить Вам для выгоды казны без всяких коммерческих видов, при сих доставленных со стороны Вашей средствах».
Письма эти найдены и впервые опубликованы Е. А. Ферсманом. Поскольку официальные пути снабжения Петергофской фабрики камнями, пишет Ферсман, «не казались Перовскому достаточно гибкой формой», то он «пошел даже на специальное материальное заинтересовывание в этом деле командира Екатеринбургской гранильной фабрики Якова Васильевича Коковина. Весьма вероятно, — продолжает дальше Ферсман, — что в Петербурге уже тогда были известны некоторые черты этого талантливого, но корыстолюбивого человека», поэтому ему и предложили выгодную частную сделку. «На это Коковин ответил хотя и отрицательно, но довольно уклончиво», — заканчивает свои комментарии ученый.
Где же уклончивость? Ответ совершенно определенный: в сомнительной сделке участвовать не желаю и не могу. Уж наверняка корыстный человек не отказался бы от столь выгодного предложения, тем более что сделано оно было от имени сильной столичной персоны. Коковин поступил и ответил как человек щепетильно честный. Почему же и в этом его ответе видят признаки его «корыстолюбия»?
А. Е. Ферсман заинтересовался Перовским только как любителем и знатоком минералов. Он высоко оценивал его деятельность и связывал с ней расцвет «культуры камня» в России во второй четверти XIX века.
Глава Департамента уделов Перовский по долгу службы сперва не имел никакого отношения к Петергофской гранильной фабрике. Но, будучи страстным коллекционером камня, он много сделал для нее. Используя свою близость к императору, Перовский добился передачи Петергофской фабрики Департаменту уделов. Именно его энергия оживила захиревшее было предприятие. Для восстановления фабрики он добился средств, поставил во главе ее хозяйственного и энергичного Д. Н. Казина. Организовал снабжение фабрики природным камнем. Яшму и белый мрамор привозил из Италии, лазурит из Афганистана, сердолик из Индии, черный мрамор из Бельгии, алмазы и аметисты из Бразилии. По его инициативе началась разработка новых месторождений камня в Волыни, на Урале, в Сибири.
Камнерезное дело благодаря Перовскому было поставлено с небывалым размахом. А. Е. Ферсман не без основания писал:
«Не только Петергофская фабрика, но и вся русская наука обязана ему за его почти тридцатилетнюю деятельность тем особым подъемом внимания к камню, которое характеризует всю первую половину XIX века».
Этих заслуг Перовского отрицать нельзя. Но нам нельзя не приглядеться к этому человеку со всех сторон.
Один из пяти внебрачных сыновей екатерининского вельможи графа А. Д. Разумовского, Лев Алексеевич Перовский получил достойное образование и все возможности для блестящей карьеры. После окончания университета (1811 год) девятнадцатилетний Лев Перовский, как и большинство молодых людей его круга, пожелал пойти по военной службе и после окончания школы колонновожатых был зачислен в свиту императора. В двадцать семь лет он уже полковник «по квартирмейстерской части».
Перовский уверенно и успешно делает придворную карьеру, и в то же время он — участник первых тайных обществ. Трудно сказать, насколько это соответствовало его тогдашним убеждениям — участие в тайных обществах было модным среди высшей дворянской молодежи, а очаги декабризма историки находят как раз в Московском университете и в Московской школе колонновожатых, где учился Лев Перовский. Он вместе с братом Василием дал согласие участвовать в создании республики на Сахалине. В 1817 году братья Перовские стали членами тайного Военного общества (или «Общества благомыслящих»), а затем и «Союза благоденствия».