Александр Беляев – Тропы «Уральского следопыта» (страница 19)
— Куда же вы? Собирались вместе со мной в читинском ресторане…
— Ага, — расплылся в улыбке Петр Панфилович, однако и сам почувствовал, что улыбка вышла жалкой; всюду, куда он ни смотрел, перед ним были черные и стеклянные, как иллюминаторы, глаза девушки. «Что она такое увидела? Наверняка что-то увидела…»
Петр Панфилович, когда надо, мог проявить дьявольскую изобретательность.
— Ой! — вскрикнул Петр Панфилович, «на глазах» бледнея и даже зеленея. — Увидел курицу и… Ой! — зажал он рот рукой, и Людмила тотчас поняла:
— Потерпите, достану!
Она кинулась к буфету, выдвинула один ящик, второй… Когда она повернулась к Веселому с гигиеническим пакетом, того уже и след простыл.
Людмила раздвинула шторы: Веселый был «вне досягаемости» — открывал дверь в хвостовом туалете.
— Чтоб тебя! — швырнула Людмила пакет на столик буфета. — Лови теперь этого «зайца»!
В туалете Петр Панфилович не пробыл и минуты. А когда возвращался, осторожно, стараясь не разбудить пассажиров, выглянул в иллюминатор. Он увидел серебристое, освещенное луной левое крыло самолета, размытый, но тем не менее хорошо различимый круг от винта крайнего двигателя… «Что же там ее ошарашило?..» Петр Панфилович подался к иллюминатору еще немного, его беспокойный и нетерпеливый взгляд скользнул ко второму мотору, ближнему, и Петр Панфилович на мгновение оцепенел: на фоне белых, ярко подсвеченных луной облаков чернели лопасти неподвижного пропеллера… «Вот оно что!»
Чувствуя слабость во всем теле и не помня, как добрался, он рухнул в свое кресло и закрыл глаза: перед его мысленным взором тотчас возникли лопасти, похожие на рога. Два черных рога…
«Вот что было у нее в глазах», — понял Петр Панфилович и тотчас услышал ее крик — теперь он знал, что она кричала: «Падаем!»
Но тут он встряхнулся: «Что ты лазаря запел. Веселый? У него же четыре мотора! Ну, подумаешь, отказал один… Позвольте, граждане, но ведь эта истеричка сидела не у левого, а у правого борта! У нее ведь тоже место «д»!»
Он прикрыл глаза и боялся поверить в свою догадку, но еще больше боялся ее проверить. Потом осторожно повернулся к иллюминатору, уткнулся лбом в холодное стекло, так же осторожно, словно боясь спугнуть что-то, открыл глаза и… отшатнулся: над правым крылом торчали точно такие же черные рога.
— Что с вами? — услышал он над собой голос.
— Там, — шепотом сказал он Людмиле, указывая пальцем на иллюминатор. — И там, — на этот раз левой рукой указал он на левый борт.
— Что? — не поняла Людмила.
— Не притворяйтесь, — быстрым шепотом сказал Петр Панфилович. — Вы все знаете. Не будите людей. Во сне… Так легче.
— Что вы там шепчете? — рассердилась Людмила, догадываясь, — Вам плохо?
— Ага… Ик! — против воли икнул Петр Панфилович. — Я знаете… Выпить бы.
— Сейчас принесу, — сказала Людмила. — Только не будите пассажиров.
— Нет, нет! — остановил ее Веселый. — У меня там чемоданчик… Сзади в багажнике. Серенький такой, импортный… Там у меня все есть, ехал вот на крестины, а попал на…
— Но в самолете пить запрещено.
— Да? А летать… с рогами… как?
В час двадцать две Геннадий Осипович доложил тюменскому диспетчеру о прохождении траверса — это был последний момент, когда самолет еще можно было повернуть на Тюмень. До тюменского аэродрома отсюда было около шестидесяти километров, до Свердловска — больше трехсот.
Геннадий Осипович не знал, слышал ли командир его доклад тюменскому диспетчеру, поэтому переключился на переговорное устройство и повторил: — Командир, проходим траверс Тюмени. Он нарочно сказал — «проходим», а не «прошли», подчеркнув этим, что есть еще возможность развернуться на Тюмень.
— Понял, — ответил командир. — Веди на Свердловск.
— Есть, — лаконично ответил Геннадий Осипович. — Мне нужен локатор и радиокомпас.
— Потерпи! — отрезал командир.
Таким тоном Селезнев с ним не разговаривал никогда.
Но Витковский не обиделся на Селезнева: обстановка была такой, что в самый раз волком выть. Самолет медленно и неуклонно терял высоту, и это было самым верным признаком, что машина обледеневает. Фюзеляж покрывался корочкой льда. Лишние полтонны полетного веса не на четыре, а на два двигателя.
Но самым страшным была даже не потеря высоты. Страшное было в другом: обледеневали рули высоты и элероны — самолет в управлении стал заметно тяжелее. А они с Сударевым не выпускали штурвалы уже около трех часов. Три часа изматывающего, напряженного труда.
— Никита! — крикнул командир. — Штурману нужны компаса!
Никита чуть повернул голову, посмотрел на командира долгим взглядом… «Какие, к черту, компаса, когда на винтах лед? — казалось, говорил его взгляд. — Пусть ведут диспетчеры…»
— Выключи! — приказал командир. — Пусть сориентируется…
И еще одно обстоятельство осложняло и без того тяжелый полет: лед на стеклах пилотской кабины. Мощность у противообледенителей стекол была чепуховой, однако так уж была разведена электросхема на этой модели «Б», что работали они только «в паре» с противообледенителями винтов и коков… И Селезнев поторапливал штурмана:
— Давай, давай, Осипыч, стекла мерзнут. Дави на диспетчеров — пусть тебе дают все данные по курсу!
И Геннадий Осипович в этих условиях делал почти невозможное: прогрев локатор и компасы, он с предельной быстротой и с фотографической точностью фиксировал в памяти их показания, отключал и затем, молниеносно прибросив, корректировал курс: «Сносит! Еще добавить три градуса!»
Конечно, диспетчеры (а их самолет по трассе вели сейчас сразу трое — тобольский, тюменский и, возможно, уже свердловский) сбиться им с трассы не дадут, но отклонение от трассы диспетчер, даже очень опытный, может заметить только тогда, когда самолет уйдет в сторону на несколько километров, а что такое ошибка в два — три километра при «слепом» заходе на полосу? Пробьет самолет облака у самой земли, а у него по курсу вместо посадочной полосы — горы. Или город. Вот почему Геннадий Осипович, отлично понимая, как опасно заморозить стекла кабины, все же вновь и вновь, хоть на пять минут, но просил дать питание на локатор и радиокомпасы…
А Свердловск и Москва сразу по двум рациям требовали одно а то же; «Сообщите, как протекает полет». Командир, сопровождая ответ труднопередаваемыми «антиэфирными» комментариями, рычал: «Нормально!», Невьянцев деликатно корректировал ответы. Но кого на земле могли ввести в заблуждение бодрые доклады экипажа, когда «соседи», имевшие специальную аппаратуру для определения высоты полета, бесстрастно сообщали на КДП Тюменского порта, что самолет идет со снижением.
Да, самолет снижался. И теперь весь вопрос состоял в том, что случится раньше: доберутся ли они до аэродрома или у перегруженных сверх меры двигателей удержать машину в воздухе не хватит мощности? Третьего не дано.
— Командир, — опять переключился на внутреннюю связь Геннадий Осипович. — Я сделал расчеты: сядем в два двадцать пять. Скорость упала. Это значит, что снижаться мы можем не более полутора метров в секунду. Полтора метра, командир! Не больше!
— Понял, Осипыч, полтора метра. На каком приборе ты уловить эти полтора метра?
— Я пускаю секундомер, буду следить по своим приборам.
На самолете самые точные навигационные приборы — у штурмана.
— Давай действуй!
Разумеется, уловить снижение в полтора метра в секунду не под силу было даже ему, штурману. Поэтому Геннадий Осипович пустил самолетные часы и рассчитал время снижения за минуту: девяносто метров. А девяносто метров он по приборам засечь уже мог.
Приказ приготовить к выбросу аварийные трапы Людмила от командира получила за час до посадки. «Подготовь, мать, тихо, без паники. Ясно?»
Аварийных трапов на Ил-18 два — у каждой двери, и представляют они собой огромные надувные мешки, наподобие туристских матрацев. Оба трапа в брезентовых зашнурованных чехлах хранятся на этом самолете модели «Б» в гардеробах — возле кухни и в хвостовом отделении, напротив того самого дивана, где сейчас сидел паренек из Иркутска.
«Но зачем нужны аварийные трапы?» — Людмила, поколебавшись — отругает ведь! — все же вынула телефонную трубку из гнезда и нажала кнопку:
— Командир, может, без трапов обойдемся? Что я должна говорить пассажирам?
— А ты, мать, ничего не говори. В Кольцове на полосе лед. Уловила?
— Как будто мы не садились никогда в гололед.
Командир ничего не ответил, и Людмила поняла, что ему не до нее. «Придется вытаскивать, — решила она. — Ну, в заднем отделении — ладно, мальчик поморгает и промолчит. А если спросит, можно не ответить. А как быть с первым салоном? Эта психопатка там взвинтила обстановку… А трап вытаскивать к ногам пассажиров четвертого «а» и «б». Кто хоть там сидит?»
Вышла в салон, прошла по проходу, просматривая, все ли пристегнуты. В четвертых «а» и «б» сидела пожилая пара, судя по всему, муж и жена. И оба не спали.
Не спала, к ее удивлению, и «эта психопатка». Моряк ей уступил свое, среднее место, а сам пересел к иллюминатору.
Людмила нагнулась к майору, продолжавшему сидеть все в той же напряженно-выжидательной позе уже второй час.
— Можно вас побеспокоить?
— Да, — ответил майор, окинув ее быстрым взглядом.
— У нас ожидается трудная посадка… — Людмила запнулась, поймала себя на мысли, что не имеет права говорить о посадке никому, даже этому майору-летчику: ведь он, в конце концов, тоже пассажир.