Александр Башкуев – Ловчий. Пересмешник и силки (страница 17)

Тереза: Ну как?!

Жозефина (небрежно раскрывая для подруги объятия): Все в порядке. Успокой своего Жульена. Он сможет ничего не платить. Бони все понял.

Павильон. Лето. Вечер. Париж. Гранд-опера.

Ложи бенуара

Оркестр гремит увертюру. В полутемной ложе сидит князь Меттерних за спиной княгини Багратион (урожденной Скавронской-Потемкиной). Княгиня с удовольствием болтает на смеси французского с нижегородским со своею соседкой мадемуазель де Линь. За спиной роскошной мадемуазель расположился граф Анн Жан Мари Рене де Савари, генерал полевой жандармерии и заместитель всесильного графа Фуше. Меттерних негромко говорит на певучем верхненемецком.

Меттерних: Вы понимаете это наречие?

Савари (столь же негромко на том же верхненемецком): С трудом. Я был с Моро в Вюртемберге. Проклятая Швабия! Мы вышли оттуда лишь чудом и лишь потому, что я смог договориться с местными немцами.

Меттерних (с интересом): Вот как? А я думал, что всех французов там вырезали за бойню, которую вы устроили немцам в Мемпельгарде.

Савари (неохотно): В дни этой мерзости я был начальником военной полиции в Страсбурге и к резне не имел отношения. Я это смог доказать местным немцам, и моих людей они выпустили. (После небольшого молчания): Я вывез Моро в женском платье, закутанным с головой в черный плащ, сказав горцам, что это шибко больная барышня. (Нехотя): Думал, когда он станет государем, мне это зачтется. Не свезло. ( С вызовом): Мой патрон Фуше сразу ставил на Бонапарта, и теперь это он мне приказывает, а не я ему.

Меттерних (с интересом): Вы мне так легко все это рассказываете?

Савари: Это вы мне оплатили билет, хоть я терпеть не могу оперу и тем более всех этих баб!

Меттерних: Зачем же вам ваша красавица?

Савари: Затем, что без баб на этой встрече мы бы смотрелись, будто два гомика, а про мою нелюбовь к женщинам и так много сплетен.

Мамзель де Линь за услуги эскорта меньше берет, чем все прочие. А ваша? Вы на нее для любовника слишком холодно смотрите.

Меттерних (небрежно): Она непроходимо тупа и совершенно не понимает хохдойч. Но она красива, и все лишь на нее смотрят. За это она мне и нравится.

Савари: У вас неплохой вкус. Зачем наша встреча?

Меттерних: Австрия и Франция нынче друзья. Я бы хотел наладить взаимодействие наших полиций. Единая европейская полиция континента. Я даже название ей придумал: Европол. И я бы хотел, чтобы вы возглавили эту нашу общеевропейскую службу.

Савари: Впечатлен. Надо подумать. А почему вы обратились ко мне, а не к тому же Фуше?

Меттерних: Ах уж этот Фуше! Чересчур якобинец он на мой вкус. А ваш государь, став монархом, уже доказал, что ему не чужды общеевропейские ценности. Думаю, что идея единой Европы и вам по сердцу, так что у вас может быть блестящая будущность. А Фуше… Что Фуше?

Павильон. Лето. Вечер. Царское Село.

Открытая веранда

Под стеклом горит яркая лампа с новомодным «земляным маслом», присланным из Баку. Рядом с лампой сидит Государь Александр в компании с Кочубеем и князем Голицыным. Кочубей читает письмо. Мы слышим голос княгини Багратион:

…и все-таки князь Меттерних скучноват. Как Вы и предполагали, принялся выводить меня в свет вместо живой ширмы, но боже мой, на какие унылые приемы! Ни танцев, ни шарад – одна болтовня. А сам за моею спиной свои делишки обделывает. По Вашему совету я делаю большие глаза, когда он говорит со мной на своем жутком хохдойче. Это нетрудно, Вы же помните, что мои глаза большие сами по себе. Князь совершенно уверился, что я не понимаю диалекта австрийского и поэтому без стеснения разговаривает на нем при мне. Давеча были в опере, слушали какую-то Керубину. Не знаю, кто эта самая Керубина, но, на мой взгляд, стонала она со сцены очень громко. Говорят, она любовница самого. Ну не знаю, чтобы обнять такую, надо идти по кругу три дня, а сам-то ведь – махонький! Но речь не о ней. Мой встречался там с самим Савари. Тот еще фрукт, смазливый, грубый и все время глазами ищет хорошеньких мальчиков. При его виде со мною чуть не приключился je suis vomir. Так они принялись обсуждать какую-то скучищу – какая-то общая европейская полиция. И во главе с Савари, вообразите! При этом сам полицай два раза спросил, что они будут делать с Фуше, а мой козлик всякий раз в ответ загадочно улыбался. Неужели мой папочка замыслил что-то против самого графа Фуше? Мне не нужны неприятности. А иначе зачем он этого мерзкого Савари всяко обхаживает? Уж я сколько ни повидала на своем веку, а такой мерзости доселе – ни разу. В Париже сейчас в моде все греческое. Если бы Вы видели, как я хороша…

Александр: Спасибо, Виктор, достаточно. Что ж, австрийцы, стало быть, принялись бить врага не на поле боя, но своими интригами. Что ж, интриги вместо боевой доблести у австрияков всегда лучше получаются.

Голицын: Вот же мерзкая нация!

Александр: Однако их козни нам сейчас на руку. Савари… Ведь это тот самый гад, что привозил мне ультиматум после Аустерлица?

Кочубей: Чернышев мне рассказывал. Вроде он. Гладкий, наглый, так и хочет всех при встрече притиснуть. По-моему, Саша упоминал его требование, чтобы князь Петр Долгорукий для нашего мира с французами самолично пошел и повесился. Мол, Бонапарта теперь ничто иное не устроит.

Александр (с чувством): Каков наглец. Да они охренели!

Павильон. Осень. Утро. Рига. Дом Эльзы. Гостиная

В гостиной у Эльзы за большим столом идет какое-то совещание. На нем много новых, незнакомых нам лиц. Негромкий стук в дверь. Эльза отрывается от дискуссии, лицо ее недовольно. Входит Кирстен, на подносике у нее вскрытый конверт. Эльза тут же поднимается от большого стола, принимает конверт, пробегает его глазами. На лице ее возникает изумленное выражение. Она объявляет.

Эльза: Господа, срочное сообщенье из Лондона! Неизвестные ночью задушили в постели сэра Фокса – министра иностранных дел Англии. Бело-синим шарфом. Придушили и бросили на тело записку: «Так будет с каждым национал-предателем, который готов пойти на мир с Антихристом!». Началось следствие. Премьер Гренвиль признался, что по наущению Фокса он действительно пытался заключить мир с Францией. Английская пресса его буквально распяла! Лорд Ярмут отозван. Правительство пало. Газеты требуют наградить убийц Фокса и признать их национальными героями.

Барклай: Это значит, кому-то приспичило, чтобы Англия вела войну с Францией до конца. Мои им поздравления, особенно если мы их хоть как-то знаем.

Эльза (с сузившимися глазами): Ага… Бело-синим шарфом! Молодой идиот! Молодой старательный идиот! Однако… Чего ждать, когда мальчик наконец вырастет?!

Павильон. Осень. Утро. Берлин. Сан-Суси.

Тронная зала

По тронной зале перед всеми своими генералами мечется прусский король Фридрих Вильгельм. Он то ли спрашивает, то ли причитает на весь дворец вслух.

Фридрих Вильгельм: Так значит этот парвеню, этот выскочка на наш ультиматум так и не ответил? Тогда я разобью его в кровь! Где мой кузен Людвиг Фридрих? Он же ведь славно надрал тогда задницу лягушатникам в Майнце! Виданое ли дело – неприступная крепость! Он же их с кашей! Вдрызг! (Нервным голосом): А послали ли к саксонскому государю? Почему от него нет вестей, а? (Задумчиво): И не слишком ли мы с французами резко? А давайте отложим срок нашего ультиматума? Ну, на недельку-другую. Авось к нам придут англичане и русские, а вместе…

Дверь в залу внезапно распахивается. В комнату вбегает посеревший полковник. Он, сверкая безумными глазами, подает пакет государю и хрипло докладывает.

Полковник Класниц: Князь Гогенлоэ из Йены передает. Наполеон всеми силами только что вторгся в Тюрингию. Командующий армией принц Людвиг Фридрих убит французскою жандармерией. Без командующего войска впали в панику. Множество дезертиров. Князь Гогенлоэ просит дозволения отступить по дороге на Ауэрштедт!

Фридрих Вильгельм (растерянно): То есть как?! Ведь это мы должны были объявить им войну, когда они отвергнут мой ультиматум! Почему они начали первыми? Так же нечестно!

Натура. Осень. Вечер. Штутгарт. Нойес Шлосс.

Площадь перед замком

Огромный король Вюртемберга Вильгельм-Фредерик с гордостью показывает свой почти сделанный Новый замок своему свояку Петеру Людвигу Ольденбургскому, который только что после дядиной смерти стал принцем Ольденбурга. Вюртемберг в необычайно дорогих, ярких и помпезных одеждах, его вечный кредитор в одежде самой обычной, неприметной и серой.

Вилли-Фредди: Вообрази, я превращу Штутгарт на деньги «Ротшильда» в самый красивый и знаменитый город Германии. А как потратишь свои денежки ты?

Петер Людвиг (скучным голосом): А я уже присмотрел места в Ярославле и Твери для моих шлюзов. Если прибыли «Ротшильда», как ты веришь, и впрямь поразят воображение – есть мысль прорыть канал к Москве и подвести воду. Поверь, Москва, с точки зренья логистики, расположена практически идеально. Ей не хватает лишь воды для развития. Тогда ты построишь лучший город Германии, а я, бог даст, столицу для всего мира.

Вилли-Фредди (с интересом): Послушай, вот почему все меня зовут фантазером, а тебя пауком-кровопийцей?! Ведь мой проект куда жизненнее, чем твой! Вот он, мой Штутгарт, а где же твоя Москва? На краю света?

Петер Людвиг (скучным голосом): Может, и на краю. Только там правит твоя сестра и моя сноха, а она богаче нас с тобой вместе взятых. А деньги – к деньгам. Лучше я вложусь в страну с большими ресурсами в надежде на ответную благодарность, чем стану вкладываться в мой тощенький огород. ( С кривою усмешкой): Оставлю тебе лавры хозяина самого красивого города всей Германии.