Канцлер д’Эгильон: Ваше Величество, это дело рук мадам Дюбарри. Она даже на лице несчастной свой вензель вырезала! Коли прикажете, мы посадим ее немедля в Бастилию!
Людовик Пятнадцатый (отмахиваясь): Да вы что?! Она это сделала только лишь от безмерной любви ко мне, ее повелителю. И еще от ненависти к австрийцам. И все вы должны бы так же вести себя по отношению к врагам государства.
Канцлер д’Эгильон: Но, Ваше Величество, ведь это же ваша невеста, она – гостья Франции. Осталось лишь пожениться!
Людовик Пятнадцатый: Мне жениться?! На порченой?! После такого количества мужиков? Да они, конечно же, заразили ее чем-нибудь! Ни за что! Пошлите к ее матери, я найду как уладить скандал!
Канцлер д’Эгильон: Но все же в конце концов увидят ее, а у нее на лице – этакое! Ежели она вообще выживет…
Людовик Пятнадцатый: А вот и хорошо! И пусть сдохнет! А пока деть куда-нибудь ее с моих глаз и сказать, что она – опасно заразная, и чтобы никаких посетителей. У нее… оспа! Да, точно – оспа, ведь вы же мне о том и докладывали.
Так, продолжая меж собой переругиваться, король, его канцлер и свита убегают куда-то вдаль. В небе светит прекрасное солнце, в саду распустились красивейшие цветы. Очень тихо и жарко.
Натура. Лето. Поздний вечер.
Имение Лувесьен в семи верстах от Версаля
Маленький дом на краю густой рощи. Вокруг него ни души. Какие-то странные жуткие звуки, будто то ли гукает сова, то ли кричит какая-то еще ночная птица. На краю рощи движение. Мы видим, как откуда-то из темноты появляется большая карета, а от рощи к ней со всех ног бегут люди, которые несут чье-то тело на носилках. Похоже, что это женщина, закутанная с головой в белую простыню, через которую в области головы проступают темные пятна крови. Женщина жалобно стонет.
Елизавета: Оставьте меня, дайте мне умереть, прошу вас! Сжальтесь надо мною! Кто вы? Дайте же мне умереть!
Таинственные люди несут ее, не слушая, они ловко заносят носилки в карету, и сидящий внутри человек начинает аккуратно и умело разматывать страшную кровавую простыню. Это сравнительно молодой человек в черном одеянии с крупным наперсным крестом, который указывает на его принадлежность к духовенству. Мы не видим лица раненой женщины, мы видим лишь лицо этого человека и то, с каким вниманием и осторожностью он действует. Судя по коротким и судорожным вскрикам женщины, ей очень больно от того, как тот снимает с нее простыню.
Карета начинает движение, ибо лицо неизвестного мужчины начинает покачиваться.
Аббат Николя: Раны с сильными нагноениями, ибо их не лечили, однако глаз все же можно спасти. Стало быть, что могу, я исправлю.
Елизавета (немного невнятно – ей больно говорить): Кто вы? Зачем вы это делаете?
Аббат Николя: Я – покорный слуга вашей матушки государыни императрицы и скромный аббат иезуитского ордена. Вся ваша свита сейчас арестована, но это и не важно. Мы, собственно, не в свите и прибыли.
Елизавета (со стоном): Матушка, господи, ну конечно же, матушка… Как же я теперь покажусь матушке? Такой… порченой… Я хочу умереть. Почему вы не дадите мне умереть?
Аббат Николя (успокаивающе): Как добрый христианин я не мог вас там бросить. Вас же просто оставили умирать одну в этом доме, подыхать как собака. Да, боюсь, мы не готовы будем в таком виде вернуть вас вашей матери. Мы поедем в наше тихое аббатство…
Елизавета (с надрывом): А зачем мне жить – вот такой?! Почему Господь со мною допустил этакое?!
Аббат Николя: Сложно понять Божий промысел. Но ежели он не дал вам умереть тотчас, стало быть, у него на вас – план. Да и разве не хотелось бы вам отомстить за то, что с вами сделали?
Елизавета (стонет): Отомстить? Господи, какая боль… Какое вам дело до моих слез?!
Аббат Николя (со странной усмешкой): У Господа на нас свои планы. Мадам Дюбарри запретила во Франции наш орден и конфисковала имущество. К примеру, я потерял мое родовое имение в Пикардии и мою парижскую кафедру. Да, это мелочь по сравнению с вашим несчастием. Но кто я такой? Я всего лишь мелкий аббат, готовый заботиться о моей единственной пациентке. И ждать.
Елизавета (еле слышно): Просто выжить, лечиться и ждать… И ткать свою паутину. Да будет так. Aller Anfang ist Schwer.
Аббат Николя: Да, в начале всего всегда лежит горе… Доверьтесь, я помогу вам. У нас все получится.
1770. Павильон. Осень. Утро. Вена. Шенбрунн
В тронной зале Шенбруннского дворца многолюдно и тихо. Государыня императрица Мария Терезия, сидя на огромном троне, читает про себя длинный текст договора. Перед нею на две ступеньки ниже сидит на простом стуле с неудобною прямой спинкой король Людовик Пятнадцатый и терпеливо ждет, пока императрица закончит. Возможно, что та давно уже все прочитала и попросту тянет время. Наконец Мария Терезия небрежно передает своему канцлеру – князю Кауницу документ и приказывает.
Мария Терезия: Перо! Все верно, мы забудем всю эту пакостную историю, но Франция обязана будет взять в жены другую нашу дочь – Марию-Антуанетту. На сей раз с охраной, и ежели мои австрийцы для вас негожи – назовите кого, хоть русских, хоть шведов. (С этими словами Мария Терезия документы подписывает.)
Людовик Пятнадцатый (торопливо): Только не русских!
Мария Терезия (деловито): Стало быть – шведы. Итак, моя дочь Антуанетта станет женою вашего внука Людовика, и ее сын от этого брака получит общую корону Франции и Священной Римской Империи, а наши дома – как и во времена Короля Солнце – опять станут единым целым. Но ежели внук ваш умрет раньше того, чем родит моя дочь, то она унаследует за ним Францию как лен Австрийской Империи.
Людовик Пятнадцатый: Вы забыли одно. Ваша дочь действительно унаследует мою Францию, ежели ее муж умрет до рожденья наследника, но это случится только лишь после моей смерти. Если же он умрет раньше меня, то его жена станет или женой другого моего внука, Луи-Станислава, или моего внука Карла – как ей повезет, и условия этого договора перейдут на тот – второй брак.
Мария Терезия (со зловещей усмешкой): Что, надеетесь жить вечно? А ведь вы не мальчик. Да, разумеется, если вы переживете своего старшего внука, то моя дочь станет женою вашего внука следующего. Моя – любая дочь, ибо их у меня шестнадцать. На тех же условиях!
Канцлер д’Эгильон (стоя за стулом Людовика и чуть не плача): Что вы творите, Ваше Величество?! Вся Европа знает, что ваши внуки бесплодные! А у нее – стая дочек, и рано или поздно одна из них точно унаследует Францию!
Людовик Пятнадцатый (посмеиваясь): Вы точно прочли текст договора? Она дает за дочкой фантастическое приданое, и мы сможем кутить на него еще лет двадцать. А унаследуют Францию они лишь после моей смерти. После нас – хоть потоп!
1778. Натура. Лето. Утро. Царское Село
На площадке перед Царскосельским дворцом разбит огромный шатер, в котором завтракает Ее Величество. Это крупная, скорей рыхлая, чем плотная женщина с оплывшим лицом и двумя подбородками. Тем не менее глаза у нее живые и яркие. Рядом с ней за столом ее престарелый секретарь, он же министр по делам образования Бецкой, напротив столь же старый министр иностранных дел граф Панин. Погода днем обещает быть жаркой, но легкий утренний ветерок приносит прохладу. Государыня ложкой отколупывает верхушку яйца всмятку и с интересом спрашивает.
Екатерина: Из утреннего доклада я слышала, что в Европах умер Вольтер. Может, отчеканим в его честь медаль? Или придумаем какую-то премию?
Панин (угрюмо прихлебывая из чашки): Розгами за него надо пороть, а не премию.
Бецкой (намазывая себе хлеб маслом): Помер Ефим, да и хрен с ним. Побаловались Вольтером – и будя. Самое милое дело в этой связи – объявить вольтерьянство у нас вне закона.
Екатерина (с ехидцей): Что за притча? Вчера хвалили его все, и сегодня вдруг – вне закона.
Панин (все так же угрюмо): Со всей Европы передают: страшная это болезнь – вольтерьянство. Франция, к примеру, поголовно заражена. Вот вам истинный крест!
Екатерина (холодно): Так, может, то не вольтерьянство, а масонство, как у твоего племяша? Сказывают, что обратили его давеча в Швеции, мол, теперь он на Руси у нас главный и присягу дал шведам. Или я не так поняла?
Панин (с отчаяньем в голосе): Нету масонов! Все это детские забавы да выдумки! Подумаешь, пара юнцов собралась в Стокгольме да в шутку назвала его тут у нас главным! Не о них надо печаловаться, а о вольтерьянцах, что несут смуту и беззакония! Я, как только увижу его, стервеца, обязательно розгой выдеру!
Екатерина (с угрозою): Не трудись, Никита Иваныч, теперь-то уж и сама разберусь, кто у нас в империи главный. Я или он, главным шведом на масонское царство назначенный. Нет ли в том измены и не было ли ему совета… От дядюшки…
Панин (со стоном): Да не было, нету в том умысла! Детские забавы все, глупости. Они же играли – вместе с Наследником! Ну и напридумывали, что племяш Куракин – русский гроссмейстер, а Павел у него главный рыцарь! Глупости оно все, крестом богом клянусь!
Екатерина (распаляясь): Стало быть, племяш твой Куракин у нас на Руси нынче главный, а сын мой у него вроде как на посылках?! По краю ножа ходишь, Никита! Как бы тебе не обрезаться!
Панин (заливаясь слезами): Не вели казнить, матушка! Это не масоны, это все вольтерьянцы поганые! Запретить, запретить всех их надобно, дабы не смущали они юное поколение!
