Натура. Лето. День. Санкт-Петербург. Марсово поле
Жаркий день, громко стучит барабан, по плацу маршируют солдаты. Идут они, точно печатая шаг, и все эволюции делают, как единое целое. На трибуне в окружении своих министров стоит Император Павел, который всеми солдатами на плацу одновременно командует, отдавая приказы в большой рупор. Его слушают, и поэтому Государь счастлив. На трибуну поднимается запыхавшийся Салтыков, который сразу подходит к царю и говорит ему на ухо.
Салтыков: Я сейчас прямо из Павловска. Государыня изволили с дочерьми на скакалке скакать, оступились – и случилось нечаянное…
Павел (недовольным голосом): Что значит нечаянное?!
Салтыков (разводя руками): Рожает Ее Величество. Лейб-медик Моренгейм ожидает самого худшего…
Павел (с раздражением): Чертова дура! Она сорвет мне всю дипломатию! Не разрешаю ей помирать! Так ей и передайте – немедленно!
Салтыков (с поклоном): Слушаюсь, Ваше Величество!
В этот миг у подножья трибуны снова движение. К Государю бежит адъютант цесаревича Константина Яновский. Он бледен.
Яновский: Ваше Величество, в сторону Стрельны по Петергофской дороге опять движутся верховые с Прибалтики! Человек двести. На сей раз все люди – в черном! Цесаревич Константин занял круговую оборону, мы будем отстреливаться!
Павел (растерянно): Кто разрешил? Какие-такие «люди в черном»? Почему мне не докладывают?
Салтыков, который собирался уже уходить, поворачивается и с радостным лицом объявляет.
Салтыков (назидательно): Так это, верно, Барклай со своими таможенниками – наводить порядок и разбираться с пришельцами. Только он не в Стрельну, а в Петергоф, в выделенное ему вами Таможенное управление! Давеча из Риги Марии Федоровне письмо громко зачитывали. Государыня и решила, что раз егерские полки нынче в Павловске, то Барклаю лучше быть в Петергофе, чтобы, значит, в столицу входить, если что, не мешая друг другу. С разных, так сказать, направлений!
Павел выслушивает объяснения своего учителя с изменившимся лицом. К его уху тут же припадает Кутайсов.
Кутайсов: Помнится, давеча ее егеря ваши лучшие полки розгой выпороли. Интересно, что вот с этими молодцами (кивает на плац с марширующими – будто заводными солдатиками) сотворят нынче таможенники? На кой они в Петергофе?
Павел (бормочет): И верно… Нам и в Павловске-то никто не нужен! (Громко:) Верно, зачем нам в столице таможенники? Пишите указ, пусть по всей стране разъезжаются и принимают работу. Все, все пускай разъезжаются, никого не оставлять близ столицы!
Павильон. Лето. День. Павловск.
Покои Государыни
Во дворце радостное оживление. Везде охапки цветов, двери и окна украшены голубыми лентами. В спальне Ее Величества полно народу. Сама Мария Федоровна, очень бледная, полулежит на подушках, возле нее суетятся лейб-медик Моренгейм и Шимон Боткин. Мария Федоровна открывает глаза, и вся комната будто замирает. Мария Федоровна бормочет слабым голосом.
Мария: Кто это был?
Моренгейм (с ажитацией): Он – есть! Это мальчик! А еще Государь вам наказывал…
Мария (устало): Мне все равно…
Карловна (с гневом): Пошли вон отсюда! (Марии:) А тебе, Маш, хорошо бы поспать…
Мария Федоровна слабо кивает и будто отключается, а медики растерянно переглядываются и выходят из комнаты. Карловна провожает их, крепко дверь запирает и достает откуда-то из юбок своих пирожок. Она теребит госпожу и подает ей пирожок со словами.
Карловна: Вот глупые, что пристали? Сказано – ты устала, и пускай идут лесом!
Мария с удовольствием берет пирожок и его жадно кушает. Мечтательно произносит.
Мария: Надоело мне тут. Ни танцев, ни попеть, ни побегать. Домой хочу, к маме!
Карловна: И то верно. Съездишь по Европам, развеешься. Напиши прошение мужу, мол, хочу в Европу – на воды, а заодно побыть с матушкой. Авось и отпустит!
Мария: И племянника Августа заберу. Говорят, ему тяжко учеба у иезуитов дается. Пусть со мною съездит домой и отдохнет.
Карловна: Да и тебе хорошо бы развеяться. Путь-то в Европу – через Лифляндию. Заглянешь к господину Лифляндии на постой, авось и отмякнешь…
Марию в кровати будто подбрасывает. Она судорожно одним куском доглатывает пирожок и говорит с нарастающим возбуждением.
Мария: Точно. Сперва до Нарвы, а там и Эстляндия. (Начинает в постели подпрыгивать.) Кристеру нельзя балтийские провинции покидать, но раз гора не идет к Магомету… Делает какие-то судорожные движения, будто пытаясь вскочить.) Зови-ка сюда его Сашку. Он нынче у мужа в фаворе – так пусть и отвечает за мое путешествие. Опять же, раз он знаком с Августом, пускай он-то племянника к родне и отвезет. А я… Мы – на воды! (Осекается.) Ты же меня не выдашь?
Натура. Лето. День. Санкт-Петербург.
Марсово поле
На Марсовом поле гремят барабаны, заглушающие раскаты грома. Идет проливной дождь. По плацу маршируют солдаты, которые браво отбивают такт своим печатным шагом. На трибуне им аплодирует Император Павел. Над ним целых два зонтика – один от Куракина, а другой – от Кутайсова. Зонтики друг в друга упираются прямо над головой Павла, и от этого дождинки с обоих зонтиков стекают как раз ему на голову, однако Павел в командном раже этого не замечает, тогда как два царедворца меж собой борются, пытаясь выпихнуть своим зонтиком зонтик соперника. Посреди этой борьбы на трибуну поднимается фон Пален, который просто отнимает зонт у Куракина и начинает держать его над собой. Благодарный Кутайсов тут же накрывает своим зонтом Государя и кивает фон Палену. Тот откашливается, стремясь обратить на себя внимание Павла.
Павел (нетерпеливо): Да, что у тебя?
Фон Пален: Я отвечаю за прием вашей почты, Ваше Величество. И со всех границ ко мне пошли жалобы.
Павел (безразлично): На что жалуются?
Фон Пален: На новых таможенников. Эльза фон Витгенштейн для них написала инструкцию, и теперь все работы в таможне должны ей соответствовать. Многие привыкли к прежней жизни – без строгостей, однако за двойное нарушение новые офицеры, эти знаменитые уже «люди в черном», увольняют прежних сотрудников. Уволенные жалуются.
Павел (с раздражением): Опять эта Эльза! Неужто вы не можете без меня все решить? Гнать этих, как их там, «людей в черном» – и вся недолга! В чем заминка?
Фон Пален: В том, что при работе по инструкции Эльзы таможенные сборы в два с лишним раза выросли. Вам нужны прежние офицеры или доходы в казну? Без вас – не решить.
Павел отрывается от командования парадом и ошарашенно смотрит на фон Палена. Затем он хочет что-то сказать, но слова не выходят из его рта. Вдруг он радостно взвизгивает.
Павел (с ажитацией – обращаясь ко всем): Господа, мои реформы работают! Так я и думал! Гнать всех прежних воров и разбойников! Пишите указ – отныне вся таможня работает по инструкции… этой… Этой…
Фон Пален: Я внимательно ее изучил и думаю, что я бы мог написать такую же. Для упрощения и улучшения работы почт.
Павел (радостно): Вот именно! Отныне почты работают по инструкции, которую напишет фон Пален. А таможни по инструкции, которую он подпишет! Всех, кто против, – на улицу! А будут жалобы – сразу в крепость! (Фон Палену:) Да, назначаю вас, Петр Алексеич, начальником всех наших почт! Кого на таможни предложите?
Фон Пален: Главным таможенным остается ваш племянник Бенкендорф, а его куратором пусть так и будет Барклай. «Людей в черном» предлагаю разделить на три группы – балтийскую, черноморскую и северную. Командирами назначим Адлерберга, Клейнмихеля и Зоннефельда.
Павел (растерянно): М-да… Ни одной русской фамилии… Нет ли в этом… инородского заговора? Что скажет народ?
Фон Пален: Все они из Риги. Средь них не может быть русских. Прикажете иных воспитать?
Павел (решительно): Нет. Мне доходы нужны. Пусть немцы. (Отворачивается к параду, но потом замечает, что фон Пален еще не ушел.) Что еще?
Фон Пален: Поступило прошение от Марии Федоровны Романовой. Желает ради укрепленья здоровья отправиться в Европу на воды. Просит ей сделать паспорт.
Павел (небрежно): Черт с нею – пусть едет. Поживу чуток без ее истерик и выходок.
Натура. Лето. День. Кронштадт. Крыльцо таможни
Жаркий солнечный день. Здание таможни напоминает пустую коробку вроде скелета большой черепахи, такое чувство, будто там внутри никого сейчас нет. На крылечке сидит полковник Барклай и грустно напевает: «Полковнику никто не пишет…». Вдруг раздается радостный голос, Барклай вскакивает и на крик оборачивается. К нему откуда-то со стороны причалов, размахивая руками, бежит де Рибае.
Де Рибас (радостно): Михал Богданыч, ты ли это?! Насилу тебя нашел, пропащая ты душа! Я же сперва к тебе в Ригу, а Эльза говорит: нету, мол, забрали в столицу. Я в ведомство, а и там тебя нет, говорят – на объектах. Еле сыскал!
Барклай: Да тут я, готов выть от безделия. Эльза Паулевна вместе со мной двести таможенных бойцов пригнала, они и шуршат. Да не просто шуршат, а исключительно по инструкции «самой Хозяйки»! И чихнуть поперек сей инструкции даже я не могу, ибо она уже утверждена Государем. Так что болтаюсь я теперь тут: вроде как начальник, а на деле – как цветок в проруби. Ты как? Что за шум, что за спешка?
Де Рибас (маня к себе ближе и полушепотом заговорщика): Дело у меня, Богданыч! На миллионы, может быть, вырисовывается.
Барклай (с интересом и оживлением): Я весь внимание!
