Александр Башкуев – Байки старого шамана (страница 35)

А дело тогда было в том, что в Германии вдруг озаботились той самой «испанкой», которая в годы войны миллионы душ выкосила. Германия, равно как и Австрия, как побежденные, были обязаны открыть свои военные архивы. Россия была из войны выбита, и наши архивы тоже открылись, а во Франции шли бои, и поэтому о том, что происходило с «испанкою» в этой стране медики тоже имели полное представление, я уж не говорю про всякие нейтральные и минорные страны вроде Италии или Испании. Про то, каковы были жертвы «испанки», осталось неизвестным только лишь про Британию, так как джентльмены в те годы свои архивы и военные потери секретили. Из этого в медицине возникло неприятное ощущение, что при миллионах жертв в континентальной Европе, в самой Британии потери от нее были мизерными. От этого в послевоенной Германии возникло жуткое подозрение, что «испанка» была английской попыткой применения биологического оружия, которая вышла из-под контроля. Возглавил это дело с их стороны доктор медицины и гигиены Карл-Хайнц Цейс, который жил в России с 1921 года. Считалось, что он прибыл сюда с прочими врачами — бороться с голодом в Поволжье, да так и прижился, но в реальности уже в годы Первой мировой войны он считался видным немецким шпионом-биологом, который специализировался на мусульманской Азии, и поэтому войну провел в Османской Империи, располагаясь в Сирии и Армении. Если угодно, это был такой же Лоуренс Аравийский, но на германский манер. Чтобы много не говорить, скажу лишь, что он был среди основателей партии БААС, в которой нынче состоят иракский диктатор Саддам Хуссейн и сирийский вождь Хафез Асад, а раньше, пока были живы, Анвар Садат и Гамаль Абдель Насер. То есть очень серьезный товарищ, впоследствии академик и группенфюрер СС, директор Института гигиены и автор теории «Геомедицины Восточных пространств», кстати, один из немногих видных фашистов, которые до последнего уговаривали бесноватого не нападать на Россию. За это мы его пожалели, и кончил он свои дни как заместитель директора Владимирского института микробиологии Академии меднаук СССР — в медицинской шарашке уже после войны, передавая нам свои знания. Я хорошо это знаю, потому что моя сватья Матрена (старшая сестра моей Дашеньки — я о ней вам рассказывал) была и его следователем, и его куратором. Так вот этот самый Карл-Хайнц Цейс попал к нам сразу после того, как мы с немцами договорились вместе восстанавливать свое производство после Первой мировой в Рапалло, и сперва он был главным германским спецом по Татарии это с его легкой руки германский концерн ИГ Фарбен открыл целую фабрику по производству медикаментов в Казани, а потом на мощностях местного цеха по ремонту машин стал выпускать первые германские бронетранспортеры для Вермахта, а затем на местных казанских полигонах их испытывать. Ну, заодно и мы, присматривались да и мотали на ус, как немцы делают у нас в Казани свои первые танки. Правда, тогда они вежливо назывались не танки, а трактора и вездеходы для сложной местности, но все уже понимали, зачем нужно для абсурдно низкого трактора еще и полное бронирование. Именно там, в Татарии, Цейс и выступил с предложением о создании на советской территории совместного советско-германского полигона по отработке всех действий в случае биологической угрозы со стороны Англии или Франции. Опыт работы с большими массами «пораженных» у Цейса был. Начинал он в 1915 году в турецкой Армении с биологических и медицинских мероприятий по ликвидации последствий массового убийства армян турками, в условиях жаркого климата и сильного разложения большого количества умерших на сравнительно большой территории. Действия его были признаны образцовыми и для нас представляли большой интерес: наработанные им и его людьми процедуры по ликвидации заражения и захоронению большого числа погибших в условиях серьезного распространения заразы, так как при резне в Армении в 1915 году тела не были изначально правильно захоронены. С другой стороны, серьезные совместные учения по ликвидации биологического и бактериологического поражения очень сложно было бы сохранить в тайне, особенно посреди многолюдной Татарии, а в-третьих, операцию следовало проводить без дураков, на реальных объектах, а для этих целей тех же татар заражать невесть чем было бы странно. Зато в наших краях в связи с революцией во весь рост встала проблема по борьбе с сифилисом. А случилось это потому, что в республике вся власть перешла к аратам, которые творили черт знает что. Православных батюшек в двадцатые в наших краях всех загубили, за вычетом тех, кто жил в совершенной тайге, революционная мораль у аратов не шибко отличалась по сути от свального греха, а на смену православным священникам пришли буддистские ламы, которые жили, нищенствуя. При этом буддистские дацаны были местами распространения наркотиков со всем из этого вытекающим, а ламы, которые ими и торговали, для простых аратов считались людьми святыми. Кроме того секс с ламами неграмотные бурятки считали лучшим средством от женских болезней, к которым относился и сифилис. В итоге за счет возникновения всех этих бродячих лам-переносчиков, сифилис в Бурят- Монгольской АССР в буддистских районах принял размеры эпидемии, и, по данным наркомздрава, число официально заболевших к 1925 году перевалило за двести тысяч, а по оценкам венотдела наркомздрава, в отдельных аймаках количество заболевших превышало восемьдесят процентов от популяции. То есть, с точки зрения военной науки, перед нами была классическая обстановка серьезного биологического поражения населения бактериологическим оружием с высокой степенью заразности, устойчивостью к лечению и серьезной патогенностью. Короче говоря, не эпидемия, а мечта для любого военного бактериолога. Ибо приходи и лечи, со всеми карантинами, кордонами, дезинфекцией и прочими мероприятиями.

Был у нас такой заведующий венерическим подотделом наркомздрава РСФСР Вольф Моисеевич Броннер, который на всех совещаниях поднимал эту тему, и соответственно однажды пересекся с комиссией наркомздрава, организованной некогда по вопросу борьбы с голодом в Поволжье. К ней и был приписан этот самый Карл-Хайнц Цейс. Эта комиссия считалась международной, и там за все — даже после поражения в войне — все равно платила Германия, так что немецкий разведчик и наш Вольф Моисеевич на этом деле сразу нашли друг друга, благо Броннер в свое время заканчивал медицинский факультет университета в Берлине. Вольфу Моисеевичу нужны были средства, предоставляемые Германией, а немецкой военно-медицинской службе — бактериологический полигон, на котором их военврачи смогли бы вдоволь потренироваться с карантинными мероприятиями, методиками борьбы с биологическим заражением и так далее. С секретной же точки зрения, Сталина по слухам устраивало, что инициатива в этой истории исходила от ставленника, давеча вытесненного из политбюро товарища Троцкого, но исполнять ее предполагалось за счет подразделений ОГПУ, лично верных товарищу Сталину. Поэтому в случае неудачи все шишки доставались бы «троцкистам-предателям», а реальную боевую и медицинскую подготовку получали полки товарища Сталина. Я думаю, что, с его точки зрения, дело было беспроигрышным. К сожалению, потом выяснилось, что Вольф Моисеевич, будучи старым большевиком, участвовал в революции 1905 года, поэтому попал на крючок японской разведки и, не желая терять свой пост в наркомздраве, в те годы работал на японцев, так что все сведения о работе этой экспедиции попали потом и к японцам, по крайней мере, англичане с французами так о ней ничего не пронюхали. Ни японцы, ни немцы никому ничего не сказали, так что научные выводы достались лишь только нам и немцам с японцами — хоть какая-то секретность в этом всем соблюлась. Но мы в том 1928 году землю носом рыли, чтобы ни одна собака ни о чем не пронюхала.

Причем началось все совсем неожиданно. Меня и других дельных комсомольцев из института железнодорожного транспорта сняли с занятий, закрыли нам сессию и поставили на дорогу. Мы и в толк взять тогда не могли, почему особо секретное задание партии поручено нам, желторотым молокососам. А дело было в том, что страшное подозрение Дзержинского по поводу предательства местных старых большевиков, которые не признались в свое время, что японцы к ним с этим подкатывали, у товарища Сталина переросло в стойкое убеждение, что старым ленинцам на востоке страны доверяться опасно. А так как железная дорога была главным средоточием пролетариата у нас до революции, то и полная смена «старых кадров» стала главным приоритетом для органов. Так что этот «весенний призыв» на секретные работы молодых комсомольцев с институтской скамьи на замену всем ветеранам коммунистической партии на дороге стал первой ласточкой к тому, что случилось у нас со «старыми большевиками» в тридцатые.

С другой стороны, раз партия нам такое доверила, то мы на своих местах готовы были землю носом рыть, лишь бы оправдать оказанное доверие. Не у всех получалось, но в целом подобная смена кадров на Сибирской дороге оказалась весьма благотворной, так как после победы советской власти у руководства дороги оказалось много народу случайного, а первые выпуски железнодорожников из Томского и других институтов Сибири были очень низкого качества. Дело в том, что первым наркомом путей сообщения был Феликс Эдмундович, который и создавал наш наркомат, но потом в начале 1924 года он перешел на пост председателя ВСНХ, а на свое место поставил латыша Рудзутака, так как старым большевикам на просторах Сибири, после того как зашевелились японцы, он доверять уже тогда не хотел.