Александр Бармин – Руда (страница 9)

– Я вам тоже загадаю, – закричал он, кашляя и чихая. – Что выше лошади и ниже собаки?

– Как, как?.. И ниже собаки? Не знаю. Я думал, все загадки знаю, какие есть, а эту не слыхал. Подожди, не говори, я сам. Сейчас лягу и подумаю.

Свеча была зажжена, и Ярцов унес ее к себе в горницу. Егор улегся на узкой лавке и сразу заснул. Он сладко храпел и не видел снов.

В горнице ворочался и вздыхал шихтмейстер. Так прошло часа два.

– Сунгуров!.. Проснись, эй!..

Голова Егора поднялась, обвела мутными глазами фигуру шихтмейстера в одном белье и опять упала на лавку.

– Эк, спит как! Сунгуров!! Пожар! Разбойники пришли! Вставай, вставай!

– Что случилось, Сергей Иваныч? Где пожар?

– Да пожара, пожалуй, нету. Ты скажи отгадку; а то заснуть не могу.

– Какую отгадку?

– Ну, сам загадал: что выше лошади, ниже собаки?

– А… Седло это, Сергей Ива…

Не договорив, Егор повалился на лавку и захрапел.

Манси

Лошади везли отлично: накануне прошел грозовой дождь, – дорога была и не пыльная и не грязная. Ярцов с Мосоловым в крытой повозке, запряженной четверкой лошадей, ехали на реку Баранчу. Там на вновь обысканном месте Демидовы закладывали чугуноплавильный завод.

На второй день пути были в Невьянском заводе, одном из самых старых на Урале. Здесь стояла семибашенная крепость. За стенами ее виднелись демидовский дворец и отдельная высокая наблюдательная башня, которую возвел Акинфий десять лет назад, в 1725 году.

В Невьянске ночевали, а на третий день добрались до Нижнего Тагила с его знаменитой невиданно длинной плотиной. Под высокой рудной горой работали две домны. Нижнетагильский завод славился качеством железа. Демидовская марка на железе – «старый соболь» – хорошо была известна даже за границей. А всё дело в руде горы Высокой: уж очень она чистая и богатая, такой другой по всем горам Каменного Пояса больше неизвестно.

Повозку здесь оставили, дальше поехали верхом. Торная дорога осталась только до Выйского медеплавильного заводика, а там, кроме троп, и проезду никакого не было.

– Лес темней – бес сильней! – смеялся Мосолов, плотно усевшись в седле. – Не боишься, Сергей Иваныч?

Страшнее беса оказались комары. Поющей серой тучей поднимались с травы, жгли укусами, мешали смотреть и дышать. Всадники завязали шеи и лица тряпками, туго перетянули рукава над кистями рук – и всё-таки непрерывно били себя по всему телу: всюду залезали тонкоголосые кусачие твари.

Погода установилась жаркая, безветренная. Мотаться в седле целый день было тяжело. Да и кони выбились из сил, спотыкались, беспрестанно дрожали потной кожей, сгоняя комаров. Еще больше донимали их овода. Уже текли по шерсти струйки крови.

Особенно трудно стало ехать, когда Мосолов засомневался в дороге. Такую муку еще можно терпеть, когда знаешь, что каждый шаг приближает тебя к цели. А сейчас нитка-тропа, которая вела путников в лесу, затерялась в высокой, буйной траве.

– Слева, поди, уж Баранча вьется, – гадал Мосолов. – Едем-то верно, да без тропы как раз в непроезжую урему[5] угодим.

Кругом стеной поднимались высокие бородатые ели, румяные сосны, кружевные осины, рябина в белом цвету, сизый колючий можжевельник. Дальше лес чернел и сгущался еще больше. И птичьего щебета не слышно, – только вдали верещала кошкой иволга.

– Самые здесь медвежьи места, – сказал Ярцов и вздрогнул. – Что это мы ни одного медведя не повстречали?

– Медведи тут хозяева, верно. Как, поди, не повстречали? Да ведь он не покажется. И сейчас, может, за всяко-просто глядит на нас из-за дерева. Поглядит и уйдет – ни одна веточка не хрустнет.

– Гляди, Мосолов.

Шихтмейстер, побледнев, показывал в глубь леса.

– Что там? Не вижу.

– Теперь нету. Мне показалось. Медведь. На задних лапах.

– Ну, пусть его.

Но и приказчик, забыв о комарах, вытягивал шею, всматривался в чащу.

– Если вправду медведь, ты не скачи от него: по лесу далеко не ускачешь, догонит. Стой – и всё. Ну, не видно? Показалось тебе, Сергей Иваныч, – оно бывает, после разговоров-то. Кони бы чуяли, если что.

Только тронулись с места, шихтмейстер опять крикнул:

– Вон он!

Мосолов круто повернул коня. Вдали между деревьями кто-то приближался к ним.

– Это не медведь, – сказал Мосолов немного погодя. – Это вогул.

Манси подходил с боязливой улыбкой. На нем была одежда из звериных шкур. За плечами большой лук, у пояса колчан с оперенными стрелами.

– Пача, рума! Пача, рума! – повторял манси еще издали.

А когда подошел ближе и взглянул на неласковые распухшие лица русских, то проговорил совсем тихо и робко:

– Пача, ойка!

Рума на языке манси – друг, а ойка – господин. Мосолов по-ихнему знал мало. Манси по-русски говорил плохо. Однако разговорились.

– Зовет к себе в зимовье, – перетолковал Мосолов Ярцову. – До броду еще далеко, говорит. Едем, что ли, к нему, Сергей Иваныч? Чего коней мучить! Завтра он нас доведет до броду.

– Едем, – с радостью согласился Ярцов.

Манси шел впереди всадников, он легко перепрыгивал через поваленные стволы.

– Как тебя зовут? – допытывался Ярцов.

– Чумпин, Степан, – откликнулся манси.

– Крещеный?

– Да, – и показал маленький крестик на ремешке.

– Не страшно у них ночевать? – вполголоса спросил шихтмейстер у Мосолова.

– Нет, – решительно заверил приказчик. – Самый безобидный народ.

Впереди между стволами заблестела вода. Баранча показалась. Начался крутой спуск.

Первыми встретили гостей собаки. Четыре пса без лая примчались навстречу, обнюхали людей, лошадей. Остромордые, уши пнем торчат, хвост кольцом на спину, глаза живые и умные. Обнюхали – и умчались вперед, докладывать.

Зимовье всего из пяти маленьких бревенчатых избушек, крытых дерном, таких низких, что можно сорвать любой цветок, выросший на крыше. Перед дверьми каждой избушки дымный костер.

Двое манси мужчин вышли из избушки. Они назвали свои русские имена – Яков Ватин и Иван Белов. Значит, крещеные.

Лошадей поставили в дым, а гостей хозяин самой большой избушки – Ватин – повел к себе. Крохотное оконце затянуто рыбьей кожей. Полна дыму избушка, зато комаров нет. Уселись на полу, на шкурах.

Хозяин ожидал, что приезжие прежде всего поделятся с ним новостями: так полагается по вековечным законам лесной вежливости. Но те сразу же повалились на шкуры и заснули.

Ватин посидел немного около храпящих гостей – столько, сколько потребовалось бы времени на самую краткую беседу, – и вышел распорядиться об угощении.

Гости проснулись на закате солнца. Им принесли котел чего-то горячего и дымящегося. Для свету Ватин зажег сучья в човале – очаге.

– Таайн, рума! – радушно пригласил Ватин. – Ешьте, пожалуйста.

И вылил варево в деревянное корыто.

– Корыто на полу стояло, его, поди, собаки лизали, – пробормотал Мосолов.

– Я не буду есть, – заявил Ярцов. – Лучше своим хлебом обойдемся.

– Э, с погани не треснешь, с чистого не воскреснешь! – и Мосолов зацепил пятерней жидкой каши. Попробовал. – Ничего, посолить бы только. Ешь, ешь, Сергей Иваныч, – видишь, хозяин обижается.

В самом деле, Ватин сердито поглядывал на шихтмейстера. Больше из любопытства взял Ярцов немного варева из корыта.