Александр Бармин – Руда (страница 8)

– Ой, неладно приказчик поступает! Гибель приходит народу.

– Разорение…

Егора мужики не боялись, допускали к своим кострам и разговорам. Может быть, втайне даже надеялись, что через него дойдет слух до горного начальства. Самим-то жаловаться запрещено. Раз как-то слышал Егор от мужиков про Юлу. Рассказывал Кирша Деревянный, молодой мужик, самый отчаянный в таборе.

– Бедного он никак не обидит. Еще поделится, А мироедам, бурмистрам да приказчикам от него горе. Где появится – уж там, глядишь, приказчик без пистолета да без охраны нос из заводу высунуть боится.

– Кирша, а ты расскажи, как Макар Юла воеводу повстречал.

– Это нашего-то, кунгурского?

– Во-во!

– Это так было. Ехал кунгурский воевода, Кропоткин князь, в монастырь. Сам в коляске, позади двое вершных стражников. В лесу, в глухом месте, повстречалась им телега – едет мужик рваные ноздри. Едет, с дороги не сворачивает. Воевода ему гаркнул: «Ты чего? Еще уши, видно, целы? Эй, верные слуги, дайте ему шелепугов!» А мужик-то и говорит: «Я, – говорит, – Юла». Ну воевода как глотку разинул, так и закрыть не может. У стражников руки не поднимаются. Юла дальше говорит: «А под кусточками сидят все мои товарищи». Воевода глаза скосил – ему почудилось разбойников, может, с тыщу. Сидит князь ни живой ни мертвый. Юла с телеги соскочил, подходит: «Что с тебя взять, воевода? Давай шапками поменяемся». Надел его соболью, ему прихлопнул свой колпак. Опять на телегу повалился. «Ну, – говорит, – я на дружбу, на беседу не навязываюсь. Объезжайте!» Кучер взял стороной, объехал. Юла себе дальше на телеге, куда знал. И никого-то под кусточками не было. Юла один был.

Шиповник цветет

Шел раз Егор на лесные вырубки – пни пересчитать на какой-то спорной делянке. Шел по розовым холмам: шиповник цвел в полную силу. Пахучие лепестки сидели густо, сплошь покрывали кусты – листьев не видно. Ветерок собирал и сгущал цветочный дух. Такой ветерок налетит, обольет – голова закружится, и сладко щемит сердце. Ни о чем не думалось Егору, шел он и пил полной грудью густой струистый воздух.

Сзади послышался стук сапожных подковок о камни. Егор обернулся. Его догонял Мосолов. Приказчик прыгал с камня на камень, легко неся свое большое тело.

Стараясь заметно не спешить, Егор зашагал к лесу. Он чувствовал, как приближается приказчик. Повернул круто налево, по кустам – нет, не отстает. Вот совсем за спиной… подходит…

– Чего от меня бегаешь, парень?

Егор исподлобья поглядел на приказчика и промолчал. А тот вытирал лицо платком с голубой каймой и дружелюбно улыбался. Они стояли на лужайке, среди высоких цветущих кустов.

– Никак не угадаю с тобой поговорить… Али совесть нечиста? Я ведь знаю, что ты тагильский. Да это ни к чему теперь, – может, оно даже лучше повернулось. Побег твой… это грех небольшой. Служи, пожалуй, на государевой службе, да и Акинфия Никитича пользы не забывай. За ним, брат, служба-то вернее. Думаешь, пожалел тебя Татищев? Как же, пожалеет! Он назло хозяевам тебя принял, власть свою показать лишний раз. Выгодно ему будет – и отдаст тебя, не задумается. Ты это помни. А пока пользуйся счастьем, заслужи милость Акинфия Никитича. Смекаешь, что делать надо? Чего молчишь-то?

Егор уперся взглядом в траву и ничего не отвечал. Еще и не понимал как следует, к чему клонит приказчик, только чувствовал: к чему-то нестерпимо стыдному.

– Без жалованья пока служишь, верно? Ну, положат потом тебе полтину в месяц. Я ничего не говорю, это тоже деньги, брать надо. Да только на полтину не проживешь. Мать у тебя, знаю, старуха. В Мельковке, что ли, живет? Перебивается с хлеба на квас. Ты один сын, а добрый сын должен печься о матери. Вот и подкопил бы денег ей на коровку. С коровкой-то много веселей. Да и о себе подумать пора: молод-молод, а не мальчишка. Без денег-то везде худенек. Верно я говорю? – ответа не дождался, но продолжал не смущаясь: – На твоей должности ты нам много пользы можешь принести. Шихтмейстер-то глуп, как теленок, а нравный, – видно, много захотел. Ну, ничего, обуздается. А ты будешь получать от меня по рублю в месяц – это так, ни за што, ни про што. Да еще разные награды, за каждую услугу особо, я расскажу при случае. Из всего надо уметь деньги выжимать.

Мосолов сорвал с ближнего куста нежно-розовые лепестки, положил меж ладонями, растер крепко. Понюхал грязный катышок и, не глядя, уронил.

– Хотя взять этот цвет, шипицу-то. Вон ее прорва какая! Глупый скажет: так цветет, для красы-басы. А умный знает – на красоте не онучи сушить, он и из шипицы такую механику устроит, что твоя домна. Счастье Сунгурову, прямо скажу – счастье. Двух маток сосать можешь. Думаешь, Татищев да и твой Ярцов не знают, как у Демидова кошель развязывается? Зна-ают. Сейчас не берут, так потом брать будут. Непременно. Всё, брат, на свете продается. Генерал Геннин тоже не сразу за ум взялся. «Трудливец, трудливец. Гол, да не вор…» и всякое такое… А как пропали у него где-то в заморском банке деньги, так сразу меня вызвал. Ну, тебе про это знать не полагается.

Приказчик положил руку на Егорово плечо. Егор качнулся, еще ниже склонил голову.

– Ну, как поглянулась моя история? А? За первым рублем приходи ко мне хоть завтра. Да ты что всё молчишь? Заробел, парень? Хо-хо. То ли бывает. Живи смелей – повесят скорей. Так-то.

Давнул еще плечо, повернулся и ушел. Егор поднял голову, приложил пальцы к щекам – они горели огнем.

Долго Егор бродил по вырубке, считал пни, отмечал их углем и бормотал: «Он мне… а я ему… он мне… а я ему». Это он вел запоздалый спор с приказчиком – воображал свои удачные ответы, представлял смущение и испуг своего противника.

«Сказать, не сказать Ярцову?» – раздумывал Егор, возвращаясь домой.

Егор не забыл, как Ярцов робел и тянулся перед главным командиром. С досадой и стыдом наблюдал Сунгуров, как Ярцова запутывал приказчик, – взять хотя бы первый день, когда чуть не были подписаны непроверенные ведомости. Твердости не хватало шихтмейстеру, вот чего. И весь он какой-то развинченный – не сядет прямо, а непременно развалится мешком, руки, ноги растеряет. По вечерам, до сна, подолгу валяется на кровати одетый и вздыхает. Вечно он почесывается, парик на боку. Раз Ярцов затворился в горнице, сказал, что будет работать. Полдня просидел. А потом Егор вымел из горницы ворох стружек и под подушкой шихтмейстера увидел резного из липы конька – детскую забаву.

Домой Егор пришел в сумерках.

– Сунгуров, ты? – крикнул из горницы Ярцов. – Я тебе творогу оставил. На окошке. Ешь.

Егор рассказал о сегодняшней своей работе. Много пней нашлось меньше четырех вершков, а такие деревья к рубке не показаны. И отводы лесосечные не те, что на планах, – вдвое, поди-ка, больше.

– Ты запиши и похрани пока, – равнодушно сказал Ярцов.

– А в Контору горных дел разве не будете писать?

– В Контору?

Ярцов вышел из горницы к Егору, тяжело плюхнулся на лавку, в самый угол.

– Нет, не стоит. Если при нас немерные деревья станут рубить, то запретим. А так – ну их!.. Пусть копится. Не люблю я начинать дело, когда не знаю, что из него выйдет.

– А если нас за недонесение потянут?

– Это еще когда будет. А верней, что никогда не будет. Всё это малости. Приказчик выкрутится.

Егор помолчал, а потом сказал неожиданно для самого себя, как это у него часто бывало:

– Сергей Иваныч, отпустите меня в рудоискатели.

– Ишь ты! – удивился шихтмейстер. – Полжизни в лесу да в горах прожить захотел. Медвежьим племянником заделаться. И то покою нет. Мне вот скоро на Баранчу ехать, так я пудовую свечу поставил бы, только б не ездить.

– А славно в горах! Сам себе хозяин. Нашел рудное место – награда.

– Много ты знаешь. Так тебе руда сама в руки и пошла.

– Я бы сначала на рудознатца учиться стал.

– Есть в городах ученые, да не очень-то лезут в горы. Руды искать – как в карты играть. Неверное дело.

– Так не пустите?

– Я власти не имею пускать, не пускать. Да тебе зачем отпуски? Ты мастер бегать. Вот опять ударься в бега да где-нибудь в самом тайном месте и раскопай прииск, чтоб сразу медная, свинцовая и серебряная руда.

– И золотая!

– Нет, золота у нас не бывает. Золото только в жарких странах находят, в Индии. Да и этого тебе хватит, три руды сразу никому не объявляй, собери из скитников да из беглых колодников компанию, завод тайно построй.

– Вас шихтмейстером, Сергей Иваныч…

Учитель и школьник взапуски стали сочинять чудесную небывальщину. Уж Егор стал главным командиром всех заводов, уж он построил дворец из свинцовых плит с серебряной крышей, уж Ярцов в карете, сто лошадей цугом, поехал к царице ужинать. Тут Ярцов опомнился:

– Фу, глупость какая!.. А ну, Сунгуров, добудь огонька, зажги свечку. Спать пора. Живо!

Он зевнул. Егор вскочил, нашарил на полке трут, огниво и кремень, стал высекать огонь.

– Какая разница, – вдруг спросил шихтмейстер, – между школьником и огнем?

Егор не знал, можно еще продолжать шутки или Ярцов говорил серьезно.

– Разница? – переспросил осторожно. – Да они же совсем не похожи, Сергей Иваныч. Во всем разница.

– А вот и похожи. Подумай.

– Не знаю, Сергей Иваныч.

– Школьник и огонь только тем разнствуют, что огонь сначала высекут, а потом разложат, а школьника сначала разложат, а потом высекут.

Егор в эту минуту раздувал трут, – фыркнул, поперхнулся горьким дымом, закашлялся и расхохотался сразу. И над недогадливостью своей смешно, и радостно, что Ярцов совсем не строг. Значит, будут еще впереди веселые часы.