Александр Бармин – Руда (страница 4)

– Сказ у меня короткий. Вот держи узелок – тут три камня. Руда. Положи в сохранное место и береги пуще глазу. Как кащееву смерть, – знаешь, бабы сказку сказывают.

– Что за руда?

– То тебе лучше знать. Ну, вздуй огонь, посмотри. Мне охота твое слово знать.

Затрещала лучина. Егору с полатей видно лицо ночного гостя: оно изуродовано клещами палача. Вместо носа дыры разорванных ноздрей. Так клеймили разбойников.

Хозяин повертывал на ладони каменные куски:

– Незнакомая. Не видал еще такой руды. Где нашел?

Юла захохотал:

– Думаешь, Юла тоже рудоискателем стал? Нет, не собираюсь. Да и эту не я нашел. Мое дело, сам знаешь, другое. А ты только похрани ее до моего спросу.

– Куда теперь пойдешь?

– Лишнего не спрашивай. Жив буду – и до тебя слух про Юлу дойдет.

– Ладно. Хлеба, поди, надо?

– Давай. Да спрячь наперво камни-то. И свет погаси.

Юла сам вынул лучину из светца и сунул пламенем в воду.

Утром Егор, свеся с полатей ноги, смотрел, куда спрыгнуть, а тут в избу вошел Дробинин. Их глаза встретились.

– А, знакомый! Слава богу, – значит, благополучно. Как дошел? Давно ли здесь?

– С вечера.

– Со вчерашнего? Что ж хозяйка… – мохнатые брови рудоискателя сдвинулись. – Спалось как? Мы тут долго с лялинским беседовали – не слыхал?

– Не слыхал, спал крепко, – Егор на этот раз соврал с легким сердцем: он понял, что Дробинин будет недоволен, если кто подслушал ночные беседы.

– А потом сосед еще приходил. За жаром. Это уж перед утром. Тоже не слыхал?

– Не, ничего.

– Ну и ладно. Еще бы не спать – после такой дороги. А я боялся: тогда выстрел был.

Он замолчал: выжимая мокрую бороденку, в избу входил Коптяков.

Егор вышел во двор. Утро было ветреное, но солнечное. Собака валялась на боку, натянув цепь, и лежа лениво помахала хвостом. Егор достал ведро воды из колодца.

– Дай-ка полью, – из-за плеча просунулась рука Коптякова. Он взял ведро. Сквозь плеск воды Егор расслышал, что мужик что-то шепчет.

– Что говоришь?

– Говорю: ты в избе спал, не слыхал ли, о чем хозяин с прихожим баяли, вот когда меня из избы выгнали?

– Не слыхал.

– Экой ты какой! Хоть как зовут-то его, не говорили ль?

Егор перестал мыться. Он в самом деле забыл имя ночного гостя.

– Гуляй… не Гуляй, – вспоминал он. – Или Юла.

– Юла, говоришь? Ну-у. – Коптяков просиял. – Это, братец ты мой, такое дело… – он оглянулся на дверь избы. – А о чем, хоть маленечко, ну-ка, ну-ка?..

– Не слыхал, сказано.

– И не надо, господь с тобой. А слыхал, так забудь. Спал – и всё. Ишь, Дробинин-то на хозяйку ревет в избе. Это что про тебя забыла сказать. Я про нее узнал вчера, отчего она полудурка беспамятная. Ее маленькую башкирцы в полон взяли, потом среди степи кинули, а Андрей подобрал. Такую хоть добром, хоть пытай – ничего не вспомнит. Вот и ты так же: забудь, коли что слышал.

Завтракали. Ели молча. Дробинин с треском сокрушал на зубах сухари. Коптяков макал свой сухарь в квас и сосал его. У Лизаветы глаза заплаканы, но она уже улыбалась своей всегдашней, тихой и виноватой, улыбкой. Говорили про Кошкина, нижнетагильского приказчика, от которого сбежал Егор.

– Да-а, – пел Коптяков и крутил свою бородку, – бога не боятся эти приказчики.

– А нешто и у вас на Ляле про Кошкина слышно? – спросил хозяин.

– Все они одинаковы. Греха не боятся, – повторил Коптяков. Глаза его лукаво засверкали. – Совести не имеют. Да-а. А вот одного человечка они боятся.

– Кого это? – Дробинин махнул бровями на гостя.

– Есть такой, надежа крестьянская. Сказать, что ли? Да ты, Андрей, поди, лучше моего знаешь?

– Никого я не знаю, – буркнул Дробинин.

– Ну-у? Зовут его Макаром, а по прозвищу.

– Замолчи! – Дробинин встал, шагнул к гостю. – Ты… ты чего?.. Ты, Влас, меня просил, чтоб я тебя на поиск взял. Да выдь-ка лучше сюда.

Он вышел из избы. Коптяков мигнул Егору и тоже вышел.

Егор стал собираться в путь. Затянул потуже опояску, нашел под лавкой шапку, выбил из нее пыль. Азямчик сначала свернул, но подумал и надел в рукава: хоть и жарко будет, да портки уж очень драные. Спасибо Андрею – добрый мужик, вывел, накормил. А оставаться больше неохота: всё тайны, перешепты какие-то, врать тоже приходится. Домой бы поскорей! И зачем сказал лялинскому про Юлу?.. С хозяйкой надо проститься по-хорошему. У нее, видал, сухарей большой мешок насушен.

– Ты никак в путь готов? – прогудел Дробинин. – Вот чего, парень. Мы с Власом сегодня в Башкирь на рудный поиск махнем, так и тебя захватим. Тебе с нами ловчее. Почти к самому Екатеринбургу приведем. Ну-ка, хозяйка, собирай нас. Недели на две. А я в контору пойду.

– Андрей, опять уходишь? – Лизавета несмело прижалась к рудоискателю. – Андрей, опять одну оставляешь?

Дробинин положил на русую голову свою ладонь, большую, как лопата.

– Эй, Лиза! Наша жизнь такая. Рудоискателя, как волка, ноги кормят.

Рудные приметы

Шли по лесистым увалам. Шли быстро, но дневки устраивали часто – в местах, где по разным приметам могла оказаться медная руда. Тут рылись в песчаных наносах, копали глубокие шурфы-колодцы.

Андрей Дробинин, как все уральские мастера, не любил тратить лишних слов. «Приглядывайся!» – было главное правило его науки. Случайный ученик Егор следовал этому правилу усерднее, чем Влас Коптяков. Лялинский рудоискатель сам полжизни провозился с рудами и сам знал множество примет, но рассчитывал он больше не на приметы, а на то, что Дробинин откроет ему свое «волшебное слово».

Егору же всё было ново. По камешкам, которые Дробинин поднимал с земли, и еще по тому, как он их разглядывал и как отбрасывал в сторону, Егор скоро научился различать пустую породу от руды и от рудных «поводков». Оказывается, первейшая примета медной залежи – сине-зеленые камни. Те обломки, которые Дробинин особенно долго вертел в пальцах, пробовал на зуб, раскалывал на части, непременно имели хоть маленькие синие и зеленые черточки. Такие обломки рудоискатель, рассмотрев, молча совал Власу или Егору. Когда синь начинала попадаться часто, Егор уже знал: будет дневка и шурфовка.

– А у нас на Ляле руда больше колчеданная, а не с синью, – как-то сказал Коптяков.

– Бывает, – согласился Дробинин. – Здесь колчедана нет, здесь медная матка – песочная, а то и вовсе глина. А у вас, за хребтом, матка – твердый камень. Потому и руда у вас жилами залегает, а здесь гнездами.

Помолчав, Дробинин спросил:

– А по травам искать умеешь? Ну-ка, покажи цветок, который медной руды не любит!

Лялинский на ходу сорвал, должно быть наугад, стебель белого клевера.

– Неверно. Белая кашка растет на руде, а вот красной никогда не увидишь. И еще вот эта.

Дробинин показал на ромашку с белыми лепестками и золотисто-желтой серединой:

– Не любит ромашка руды. Медная руда – она ядовитая. На богатых местах и совсем ничего не вырастает. Это тоже помни. Если трава пожухлая и кустов никаких нет, значит, медь неглубоко, тут ищи на камнях лазоревых знаков.

После этого разговора Егор и на цветы стал смотреть по-иному: может, багульник на этой поляне зря разросся, а может, он что-нибудь да означает.

Дробинин привел своих товарищей к песчаному бугру в глухом сосновом лесу.

– Чудская копь, – коротко объяснил он. – Давайте бить шурф, работнички.

Кто на Урале не слыхал сказок о чуди белоглазой? Жили будто бы в незапамятные времена по здешним горам чудины – народ мелкий ростом и своеобычный. Был будто на всех чудинов один топорик, да и тот каменный. Как понадобится чудину топор, выходит он на вершину своей горы и кричит на весь Урал, а ему с другой горы этот топорик и кидают. Когда стали приходить на Урал другие народы, чуди это не понравилось. Забралась она в самые темные леса, построила под землей бревенчатые жилища, там и скрывалась. А когда и в леса пришли чужие люди, чудь подрубила столбы своих подземных домов и сама себя погребла. Егор слыхал и о чудских копях – заброшенных рудниках, мечте всех рудоискателей. Эти копи были всегда на самых богатых медью местах, и руда в них бывала чуть тронута. Вот, к примеру, Гумешки – знаменитые копи недалеко от Екатеринбургской крепости, – они найдены по следам чудских рудокопов. Это всем известно. Но видеть своими глазами чудскую копь не приходилось еще ни Егору, ни Власу Коптякову.

Коптяков оживился необыкновенно, глазки его так и забегали. Он суетливо осмотрел склоны бугра, забрался и на вершину, а спустившись, сказал: