Александр Бадхен – Лирическая философия психотерапии (страница 3)
Основная причина анонимок заключалась в супервизорской группе. История этой группы такова. Примерно года с 1981–1982 группа молодых ленинградских психологов и психотерапевтов решила организовать что-то вроде постоянно действующей балинтовской группы. Нас было человек 20, мы стремились стать профессионалами, но наши ресурсы были ограничены: мы чувствовали нехватку опыта, страдали от отсутствия литературы. Современная западная психологическая литература тогда на русский язык не переводилась, контакты с коллегами из других стран были исключены. Поэтому мы использовали единственный доступный нам путь – учиться друг у друга. Мы собирались, сначала на квартирах, потом в помещении наркологического диспансера, в котором я был начмедом. Там же работал психологом мой друг и коллега Марк Певзнер, а позже туда перешли работать многие члены этой группы. Наши встречи проходили 1–2 раза в месяц. Мы задерживались после работы, примерно с 8 до 11 вечера и просто обсуждали случаи из собственной практики и те немногие статьи и книги по психологии, которые ходили по рукам в самиздатных копиях, пили чай с сушками и печеньем. В этих встречах было много творческих споров, обмена идеями, просто общения. Встречи продолжались года до 19851986. Именно к тому времени стали приходить анонимные письма, адресованные во все возможные инстанции – в райздрав, горздрав, в райком партии, горком партии, и т. д. В ответ на анонимки в нашем диспансере появились нескончаемые комиссии, которые «разбирались» с этими письмами, то есть опрашивали всех сотрудников (около 160 человек!), выясняли, кто к нам ходит, о чем разговаривают и т. п. Особо их интересовал национальный состав группы. Одного из участников нашей группы, работавшего в другой клинике, вызвал к себе его главврач и сказал, что до него дошла информация, что он посещает «сионистскую группу Бадина». Все это было неприятно. Но некоторое время после этого мы все еще продолжали встречаться. Встречи были открытыми для всех желающих, и с какого-то момента на них стала приходить женщина, незадолго до того присланная работать к нам в диспансер из райисполкома. Она приходила на каждую встречу группы, садилась в уголок поближе к двери, раскрывала свой блокнот и что-то там записывала. Мы приглашали ее присоединиться к нам и сесть в круг. «Ничего-ничего, мне и здесь удобно», – отвечала она. Это выглядело нелепо и смешно. Ситуация, однако, становилась неловкой для участников группы, и через какое-то время наши встречи в диспансере прекратились.
Соглядатайство само по себе меня не удивляло. Но нельзя сказать, что, хотя существование сексотов предполагалось, я к этому привык. Привыкнуть к этому невозможно. В первой половине 1980-х годов один из пациентов донес в КГБ о том, что во время сессии групповой психотерапии, я упомянул имя Фрейда. Все обошлось тем, что из райотдела КГБ позвонили главврачу районного психоневрологического диспансера и попросили «принять соответствующие меры». Главврач ПНД, умный и порядочный человек, вызвал меня и предупредил «чтобы я вел себя осторожнее». Сложность моего положения состояла не только в том, что с этой минуты я не мог чувствовать себя в безопасности. Мы тогда каждый день вели открытые группы, и было совершенно непонятно, где, в какой именно группе это произошло. Кроме того, я не мог не чувствовать, что и все остальные члены групп тоже оказались в опасности – это были люди, доверившиеся нам, не подозревавшие о том, что среди них может быть стукач. Он, вероятно, и на них доносил. А я даже не мог обсуждать с ними сложившуюся ситуацию. Сейчас это звучит дико. Тогда – тоже. Но тогда подобная дикость была в порядке вещей.
Опыт этих лет помог мне увидеть одну важную (на мой взгляд – принципиальную) помеху психотерапии в Советском Союзе: работая в государственном учреждении (а иначе тогда быть не могло), находясь на содержании у государства, психотерапевт в отношениях с пациентом представлял интересы государства. Это являлось не просто парадоксом, но и ставило под сомнение саму возможность построения
В начале 1990-х годов в университете Тафта в США мне довелось принимать участие в дискуссии на тему «Существовала ли психотерапия в СССР?». Однозначного ответа на этот вопрос у меня не было. Психотерапевты в Союзе, конечно, были, а вот психотерапия как культурный институт отсутствовала. В опубликованной в те же годы книге Дэниел Гоулман[10]приводит слова тибетского учителя Чогиам Трунгпа, который в 1974 году сказал ему: «Буддизм придет на Запад, как психология». Я думаю, что в нашей постсоветской культуре подобную роль фактора перемен возьмет на себя психотерапия. Она может явиться одним из инструментов социальных изменений. Бразильский педагог Паулу Фрейре[11] видел в психотерапии политическое средство, ведущее к свободе: по его мнению, психотерапия путем роста осознания помогает людям идентифицировать свою интернализованную угнетенность и, таким образом, является своего рода инструментом для освобождения человека от собственного внутреннего раба.
Рост предполагает жизненность, витальность системы, и, чтобы такая трансформация сознания стала возможной, нежизненная, некрофильная, как мог бы сказать Эрих Фромм[12], советская система должна была разрушиться. Что и произошло: подавляющая и пожирающая своих собственных людей миллионами советская система пришла к неизбежному распаду.
Обучение
Чтобы заниматься каким-нибудь ремеслом, нужно найти учителя – это относится и к психотерапии. Наши российские учителя того времени могли нас
В 1986 году на волне движения гражданской дипломатии в СССР приехал Карл Роджерс, годом позже – Вирджиния Сатир. Они работали с группами, читали лекции, проводили демонстрационные сессии. На призывы движения гражданской дипломатии откликнулись тысячи специалистов помогающих профессий из разных стран мира, прежде всего, из США. Начали завязываться контакты, дружеские отношения. Появилась возможность читать современные книги по психотерапии. Знание английского языка стало необходимым условием свободного общения и профессионального развития. Прежде что-то мешало мне продвигаться в этом направлении, а тут помог случай. В 1987 году мы с Мариной пригласили к себе домой группу приехавших в Ленинград американских коллег. Я сейчас уже не помню точно, сколько гостей оказалось в нашей квартире – может, человек 20. Но я точно помню, как одна из них начала рассказывать мне что-то о себе. Мы с ней стояли у окна друг напротив друга, и я слушал ее наполненный переживаниями рассказ о детстве. Когда она замолчала, я вдруг осознал, что понял, о чем она мне рассказывала. Не отдельные слова, а смысл того, о чем она говорила. Я был поражен ее рассказом, ее искренностью и доверием ко мне, и тем, что не понимал, как это получилось, что смысл рассказываемого ею проник в меня. С этого момента мой внутренний «железный занавес», отделявший от меня английский язык, был прорван. Я начал слушать аудиопленки, помогающие научиться языку, читать книги, но главное – я почти постоянно общался с кем-нибудь из американских коллег. С 1988 года их приезды стали почти регулярными. Часто кто-нибудь из них останавливался на пару дней у нас дома, иногда гости задерживались подолгу. Наверное, благодаря постоянному общению с ними мой английский становился все лучше.
Это было время надежд и новых начинаний. В 1987 году появился закон, разрешающий создание частных организаций, и мы, небольшая группа друзей и коллег, задумали организовать свой собственный центр и назвали его «Гармония».
«Гармония» была официально зарегистрирована 14 июля 1988 года, и уже в апреле 1989 года при посредничестве американского социального работника Лорны Димео мы организовали двухлетнюю программу подготовки психотерапевтов и психологов в области психодинамической психотерапии, которая была названа «Институт международной подготовки по психотерапии». Думаю, это была одна из первых подобных программ в Советском Союзе. Для проведения программы Лорна пригласила замечательных специалистов, которые стали регулярно приезжать в «Гармонию»: Дон Бранд, Нэд Кассем, Альберт Рабин, Артур Сигал. Все они – яркие индивидуальности и исключительные профессионалы. Артур Сигал знал бессчетное количество анекдотов и шуток, имевших потрясающий дидактический потенциал. Нэд Кассем, напротив, был очень серьезен. Он заведовал клиникой психиатрии в госпитале «Масс Дженерал» в Бостоне. Его особенно интересовали темы смерти, утраты, горя. Кроме того, он был католическим священником. Дон Бранд, являвшийся директором этой программы, занимался частной практикой в Бостоне, преподавал в колледже «Антиох» в Новой Англии и, кроме того, был раввином. Позже Дон переехал в Израиль. Самым старшим из четверых был Альберт Рабин: когда он к нам приезжал, ему было около 80 лет. Но возраст никак не влиял на остроту его ума. Однажды, рассказывая во время семинара случай из практики, он произнес (по-английски, естественно, русского он не знал): «and this person», что в переводе означало, «и этот человек», а переводчик, которого мы пригласили, перевел на русский: «и этот пациент». Рабин сразу повернулся к переводчику и поправил его: «I did not say “patient”. I said “person”». («Я не сказал „пациент“, я сказал „человек“»). Он уловил в звучании русской фразы слово, которого не произносил. Но это было чрезвычайно важное слово – за ним стояло отношение: «человек, а не пациент». Это только крошечный эпизод. Но он учит тому, что в терапии важны слова и то, что за словами, и тому, что терапевту нужно уметь слышать.