Александр Бадак – Время жить (страница 3)

– Я замерзаю. Наломайте веток.

– Сейчас! – Юра сбросил с себя бушлат, укрыл раненого и стал ломать ветки, подкладывая снизу.

Вова понимал, что надо срочно к людям. Тело было чужим, ватным. Ног не чувствовал совсем и не мог двигать ими, но руки шевелились. Страшно болела, вернее ломила голова. Сочилась кровь, застилая глаза. Застава километрах в шести. Если пешком – часа полтора по бездорожью. А на лошадке минут за сорок можно добраться. Там попросить подмогу. Юра этого сделать не сможет. Надо посылать Холопникова.

– Бери лошадь, иди за подмогой, – прошептал Вова сержанту.

Но этот перепуганный и потерянный человек вообще перестал соображать. Сидит, трясется толи от холода, толи от страха и всхлипывает.

– Давай, я долго не протяну…

Пограничник сел на лошадь, и его сгорбленная спина исчезла за кустарниковым занавесом. Навсегда.

– Юра, разводи костер.

– Где?

– Поближе ко мне…

Юра нагрёб из-под снега дубовых листьев, наломал мелких веток, достал коробку спичек и стал разжигать костер. Руки не слушались. Спички или ломались, или тухли под листьями. Вскоре они закончились. Костра не получилось.

– Ложись рядом, грейся. И мне теплее…

Вова, чтобы не отключиться, припоминал всякие случаи с больными из прошлого. Был в его советской жизни период работы водителем на Скорой. Это потом ближе к приходу дикого капитализма он стал «крутиться», зарабатывать на дикоросах, продавать китайский ширпотреб в автолавке. А до этого спасал людей.

Как-то дежурил на Скорой. Одного деда с бредом привезли в приемный покой. Он нёс околесицу, куда-то рвался. Думали придётся гнать в город, везти в психбольницу. Но врач померил ему температуру, раздел, тщательно осмотрел и увидел, что на голени – покраснение. Поставил диагноз рожистого воспаления. Деда спасли. Спасут и его.

Вова чувствовал, что его начинает мутить. Голова болела так, что тошнота поступала к горлу. Резкая слабость. Озноб. Надо терпеть. А ещё на его памяти был такой необычный случай. Привезли женщину. Ей тоже было очень плохо. Побледнела, потом упала в обморок и потеряла сознание. Прибежал хирург. Заподозрил внематочную беременность. Кричал что-то про разрыв трубы и внутрибрюшное кровотечение. Надо срочно оперировать. Но сначала уточнить диагноз – сделать прокол свода влагалища, убедиться, есть ли кровь в малом тазу. Для этого попросил сильного Вову помочь ему затащить больную на гинекологическое кресло. Раздетую женщину Вова поднимал за руки. Хирург за ноги. И когда её таз находился на уровне лица доктора, из расслабленного обморочного тела брызнул понос. Вонючая рыжая струя била прямо в лоб доктору. Хирург заорал благим матом, невольно разжал руки, чтобы закрыть лицо. Вова один не удержал дородную женщину, и она упала на кафельный пол. Встряска пошла ей на пользу. Она пришла в себя, и сама взобралась на кресло. А выведенный из стерильного строя хирург долго мылся в душевой, изрыгая маты. Диагноз оказался верным. Женщина выжила.

«Когда уже за мной подъедут?» – думал Вова. Над ним шелестели сухие, цвета золотистой охры, листья монгольского дуба. Полностью они опадут весной. А пока лес реагировал на каждое дуновение ветра легким шепотом: «Ш-ш-ш-что не спи-ш-ш-ш-шь?». Ощущение времени уходило. Наступало состояние тупого безразличия. Вова переставал думать и начинал «загружаться» коматозным спокойствием.

Очнулся от того, что его теребил Юра.

– Дядя Вова, уже два часа прошло. А никого нет. Может боец заблудился?

– Может. Тогда придётся самим…

Декабрьское солнце стояло в зените. Уже полдень. После вчерашнего снега задувало. Скоро наступит вечер, похолодает. Надо выбираться.

– Юра, сломай две лесины метра по три… Вставь в рукава бушлата… Пуговицы застегнешь и получатся санки…

Юра сделал всё на удивление быстро. И через полчаса этот тщедушный человечек уже тащил за осиновые оглобли через заросли ватные санки с окровавленным телом. К вечеру измученный Юра допер ещё живого друга до заставы. От ватника остались лохмотья, как и от надежд, что военные помогут …

Холопников прибыл в распоряжение начальника заставы ещё до обеда. Рассказал всё, как на духу. Дальнейшие решения за него принимал командир. Сержант должен быть на службе, а не на охоте. Значит, он был на службе! Ни о каких раненых он ничего не знает! Никому ничего не докладывал! Никуда за раненым не пойдёт! Никакой подмоги организовывать никто не будет! Нам службу нести! Но когда командир увидел полумертвого обескровленного Володю, испугался. Не хватало трупа на плацу. Приказал выделить машину и отвезти пострадавшего домой.

Плохо соображающему раненому стали что-то говорить про ЧП и суды. Одним словом, Вове помогут, но ему надо всё списать на самострел. Неловкое обращение с оружием. Иначе сержанту тюрьма, а начальнику – увольнение. На границе не любят следов! Гражданский получил ранение на охоте случайно из собственного ружья. Пограничники первыми пришли на помощь. Скорая должна приехать не на заставу, а домой к раненому и зафиксировать этот факт документально. А потом поможем!

Скорую вызывали из дома. В приемном покое центральной районной больницы бывшего коллегу встретили по-домашнему тепло. Фраза: «Всё будет хорошо!» – слетала с губ каждого, кто видел Вову. Но у всех на лицах он читал мрачный вердикт своего трагического диагноза. В истории болезни было записано как надо: Горленко Владимир случайно попал себе в голову из ружья и снес правую верхнюю часть черепа. Повредил мозг. Показана срочная госпитализация в нейрохирургическое отделение.

Госпиталь

Подключились пограничники. Направили в свой госпиталь. Но когда друзья узнали о необходимости сложной операции, похлопотали и перевезли раненого в Тихоокеанский госпиталь. Там работали лучшие нейрохирурги, специализирующиеся на огнестрельных ранениях. И Вова попал в стерильные руки капитана первого ранга медицинской службы Сергея Николаевича.

Огнестрельное ранение имеет свои особенности. Огромный кинетический потенциал, которым обладает пуля, выпущенная из нарезного ствола, превратила верхнюю часть правой теменной области Вовы в кровоточащее месиво из осколков кости, волос и кусочков мозговой ткани. Сергей Николаевич облачился в стерильное, обработал перчатки спиртом и сквозь маску прочел своё любимое предоперационное стихотворение:

«Заранее своей не знаем доли.

Не мы, а рок распределяет роли».

После этого ритуального действа приступил к кровавой практике: опилил края, вычерпал размозжённые участки мозга, перевязал сосуды. Костный дефект закрыл титановой пластиной. Натянул края кожи и сшил их широкими стяжками. Всё остальное должен был доделать сам Вова – ему полагалось выздороветь. Но пока он ещё не знал об этом и безмятежно лежал на реанимационной койке, соединенный силиконовыми трубками с разноцветными бутылочками.

Потом наступило самое страшное. В обритую налысо и заштопанную голову пришло осознание того, что уже никогда не станешь таким, каким был ранее. Никогда уже не пройдешь ни по лесным тропам, ни по горным речкам. И вообще никогда никуда не пойдёшь! Ноги практически не двигались. Через пару месяцев реабилитации чувствительность возвратилась, ноги зашевелились, но стоять было невозможно. Конечности подкашивались, складывались, как перочинные ножики. Особливо непослушной была левая. Менялись соседи по палате, врачи, медсёстры. Но не менялся status presents – так доктор называл текущее состояние больного. Парез не проходил.

Вова выучил мудрёное название своего недуга: посттравматическая нижняя параплегия. Насмотрелся Вова и на больных с черепно-мозговыми травмами. Выходило, что лечить их можно, да толку от лечения было совсем немного. Привозили на носилках, увозили на колясках. За целый год Вова так и не увидел ни одного случая, чтобы какой-нибудь парализованный встал на ноги…

Пограничники с отряда его не забывали, наведывались к жене. Только не с помощью, как обещали, а с просьбами. Умоляли не писать заявление на Холопникова, клялись семье помогать. Володя, когда узнал об этом, подумал: «Ладно, если сдохну, хоть семью не оставят». Никаких заявлений не писал. Поверил на слово. А зря. Никто и не подумал выполнять обещанное. Холопникова уволили в запас, начальник заставы перешел в погранотряд, погоны ни у кого не сняли, честь мундира была сохранена. То есть, дело замяли и про инвалида забыли. Навсегда…

Спасибо, родные регулярно навещали. Помогали, чем могли. А вот супруга плакала. Муж внезапно из добытчика превратился в лежачего инвалида. Пять тысяч рублей, накопленные для строительства дома, ушли на лечение. А было время, Вова хорошо зарабатывал: для поселкового госпромхоза заготавливал мясо. Был штатным охотником. Бил кабана, изюбра, косулю. Заготавливал и пушнину (колонка, выдру, енота, барсука, лисицу). Сам собирал папоротник, лимонник, ягоду амурского бархата. По краю скупал женьшень, элеутерококк, шишку кедра, мёд. Мог поехать в самую глухую тайгу, к промысловикам, отверженным бродягам. Не боялся «забуриться» к ним с приличными деньгами для закупа. Была у него такая фишечка: заходил в дом, вешал сумку с наличкой на видное для всех место и заваливался спать. Никто никогда на деньги не позарился. Зимой, когда заготовительный зуд проходил, мотался на автолавке по деревням с «дефицитами». Одним словом, семья жила зажиточно, горя не знала.