Александр Айзенберг – Командир КВ (страница 44)
— «Сокол», цель видишь? — вызвал я командира батареи СУ-152. — Вижу, «Берлога». Квадрат три-двенадцать. Три коробочки на обрыве. Дистанция тысяча четыреста. — Прицел под обрез. Осколочно-фугасными. Батарея, залп!
Левый берег Волги содрогнулся. Восемь тяжелых самоходок рявкнули одновременно. Ударная волна подняла тучи песка, а над рекой пронесся басовитый гул летящих 152-миллиметровых снарядов.
Я не отрывался от окуляров. Снаряды преодолели Волгу всего за пару секунд.
То, что произошло на правом берегу, превзошло все ожидания. Два снаряда легли точно в цель. Один ударил прямо в лобовую броню крайнего немецкого танка. Вспышка взрыва ослепила даже через оптику. Пятидесятикилограммовый фугас не просто уничтожил машину — он разорвал её на куски, сбросив искореженную башню и часть корпуса вниз, с высокого обрыва прямо в воду. Второй танк перевернуло взрывной волной от близкого разрыва, а третий, отчаянно пытаясь дать задний ход, скрылся за руинами цеха.
В немецком радиоэфире, который мы параллельно слушали, началась истерика.
— «Глаз-один», как результаты? — спокойно спросил я в микрофон. — «Берлога», это было красиво! — в голосе наблюдателя слышался восторг. — Две коробочки в минус, пехоту сдуло. Переносите огонь на сто метров правее, там у них батарея минометов разворачивается!
Мы работали до поздней ночи. СУ-100 выбивали бронетехнику, ювелирно забрасывая бронебойные снаряды в амбразуры разрушенных зданий, где пытались прятаться немецкие танки. А СУ-152 методично перепахивали квадраты скопления вражеской пехоты.
Оказавшись в недосягаемости для ответного огня немецких танковых пушек и защищенные маскировкой от ударов с воздуха, мои «Зверобои» превратились в карающий меч Сталинграда. Немцы, привыкшие безнаказанно расстреливать переправы, вдруг обнаружили, что любой их выход на открытые участки вдоль реки карается немедленной и неотвратимой смертью.
Ближе к полуночи ко мне в бункер спустился связной от командующего артиллерией фронта. — Товарищ полковник, — он передал мне радиограмму. — Благодарность от командования 62-й армии. Вы сняли огневое давление с трех переправ. Ночью пойдут баржи с подкреплением и боеприпасами.
Я кивнул, глядя на полыхающий на том берегу город. — Передайте командующему: пока у нас есть снаряды, ни один немецкий танк не приблизится к Волге на нашем участке. Мы прикроем спины наших ребят.
Война переходила в стадию на истощение. Сталинград перемалывал целые дивизии, но здесь, на восточном берегу, мой стальной капкан только начал свою работу. Гитлер хотел сбросить нас в реку, но вместо этого река стала рубежом, из-за которого к нему пришла смерть.
Сентябрь в Сталинграде выдался сухим и безжалостным. Город, точнее то, что от него осталось, превратился в гигантскую, дымящуюся каменоломню. Понятие «линия фронта» здесь утратило свой привычный смысл. Бои шли за каждый этаж, за лестничные пролеты, за груды битого кирпича, которые еще вчера были цехами Тракторного завода или домами города. Мой наблюдательный пункт на левом берегу работал круглосуточно. Через мощную оптику стереотрубы я видел, как правый берег пожирает сам себя в непрерывных вспышках разрывов.
Там, в этом рукотворном аду, сражался мой второй батальон под командованием майора Одинцова. Тяжелые КВ-1М, лишенные возможности маневрировать на заваленных обломками улицах, превратились в стальные доты. Экипажи заваливали ходовую часть мешками с песком и битым бетоном, оставляя на поверхности только непробиваемые лобовые плиты и башни с нарисованными на их боках оскаленными медведями. Если у немцев это вызывало ужас и панику, то у наших бойцов радость и воодушевление.
Рация в бункере зашипела, прорываясь сквозь эфирный мусор.
— «Берлога», я «Клещ»! — голос Одинцова был хриплым, срывающимся от напряжения. На заднем фоне непрерывно трещали автоматные очереди. — Квадрат семь-восемь. Литейный цех! Немцы прут дуром! Подтянули штурмовых саперов с огнеметами. Жгут пехоту Свиридова! Мой левый фланг оголяется!
Я мгновенно склонился над картой, расстеленной на столе, нанося координаты красным маркером. Квадрат семь-восемь. Всего в ста пятидесяти метрах от позиции самого Одинцова. Ближний бой.
— «Клещ», дистанция критическая. Осколки посекут твои же машины! — Бей, Батя! Иначе они нас выжгут! — заорал Одинцов. — Прицел по красной кирпичной трубе, основание!
Я метнулся к микрофону связи с батареями СУ-152. — «Соколы»! Квадрат семь-восемь! Ориентир — основание красной трубы! Дистанция тысяча шестьсот! Бетонобойными! Батарея, беглым, три снаряда на ствол — огонь!
Земля над бункером содрогнулась от слитного залпа восьми орудий. Я припал к окулярам. Через секунду основание кирпичной трубы на правом берегу исчезло в гигантских султанах кирпичной пыли и черного дыма. 152-миллиметровые бетонобойные болванки, предназначенные для разрушения ДОТов, прошили руины литейного цеха насквозь, сминая немецких штурмпионеров вместе с их огнеметами и бетонными перекрытиями.
— «Берлога», это было прямо в яблочко! — в голосе Одинцова прорезался мрачный триумф. — Труба рухнула, накрыла их резерв. Огнеметчики уничтожены, сами прожарились на своей огнесмеси. Свиридов пошел в контратаку!
Тем временем в самом литейном цехе творилось нечто первобытное. Пехота Свиридова, вооруженная безотказными ППШ, короткими перебежками двигалась сквозь густую пыль. Автоматы с дисковыми магазинами выдавали чудовищную плотность огня в тесных пространствах и могли мгновенно переносить свой огонь в любую сторону. Бойцы, покрытые слоем серой цементной пыли так, что блестели только зубы и белки глаз, забрасывали подвалы гранатами Ф-1.
Модернизированный КВ-1М Одинцова стоял в проломе стены, как древнее чудовище. Его 85-миллиметровое орудие рявкнуло, высаживая осколочно-фугасный снаряд в оконный проем соседнего здания, откуда бил немецкий пулемет MG-42. Проем исчез вместе с пулеметчиками. Немцы не сдавались, они прекрасно понимали, что пока эти тяжелые танки поддерживают оборону, взять завод не удастся.
Вдруг из-за кучи искореженного металла, лязгая гусеницами, выползло немецкое штурмовое орудие StuG III с длинноствольной пушкой. Немцы учли урок, и теперь на их самоходке стоял не прежний короткий окурок, а полноценное орудие.
Немецкий наводчик оказался профессионалом. Он не стал бить в неуязвимый лоб КВ. Дождавшись, когда башня нашего танка отвернется, он выстрелил прямо в погон башни. Сноп искр брызнул в полумраке цеха. КВ содрогнулся, но 90-миллиметровая броня башни, помноженная на угол наклона, выдержала. Рикошет с жутким визгом ушел в потолочные перекрытия. Башня КВ начала медленно, неотвратимо разворачиваться, наводя свое орудие на самоходку. Осознав, что первым выстрелом они не добились успеха, немецкий механик-водитель рванул рычаги, пытаясь сдать назад, в укрытие. Но было поздно. 85-миллиметровый бронебойный снаряд ударил прямо в рубку StuG III, прошив ее насквозь. Немецкая самоходка вздрогнула и начала изрыгать клубы черного дыма.
— «Клещ», докладывай! — вызвал я Одинцова, не отрываясь от оптики. — Живы, Батя! Свиридов зачистил цех. Пленных нет. Закрепляемся на рубеже.
Я устало опустился на табурет и потер воспаленные глаза. Это была лишь одна локальная победа в масштабах бесконечного дня. Немцы адаптировались к нашему заволжскому калибру. Они стали избегать открытых пространств, передвигаясь исключительно по подвалам, траншеям и проломам в стенах. Они подтягивали 150-миллиметровые тяжелые пехотные орудия sIG 33 для разрушения зданий прямой наводкой и всё чаще использовали ночные вылазки.
«Крысиная война» высасывала из нас все соки. Боезапас для танков приходилось экономить, так как переправа снарядов через простреливаемую Волгу каждую ночь оплачивалась кровью речников. Ближе к утру в мой бункер спустился связист с радиограммой из штаба Чуйкова, который теперь командовал 62-й армией.
— Товарищ гвардии полковник. Радиограмма-молния. Немцы концентрируют ударную группировку бронетехники и моторизованной пехоты в районе Мамаева кургана. Готовят рассекающий удар к центральной переправе.
Я подошел к карте. Мамаев курган. Высота 102.0. Тот, кто владеет ею, контролирует весь город и переправы. Если они возьмут курган и выйдут к Волге, армия Чуйкова будет разрезана пополам.
— Вызывай командиров батарей СУ-100, — скомандовал я, чувствуя, как внутри поднимается холодная, расчетливая ярость. — Будем переносить позиции южнее. Пришло время нашим снайперам показать Хубе и Паулюсу, как нужно охотиться на живца.
Я смотрел на изувеченный, черный от копоти склон Мамаева кургана. Высота 102.0 напоминала гигантский муравейник, который кто-то в ярости разворошил сапогом. Вверх, к вершине, ползли серые тени — немецкие штурмовые группы при поддержке танков.
Я стоял у окуляров на левом берегу, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. С этой дистанции — около полутора километров — Мамаев курган был для моих «Зверобоев» как на ладони.
— «Соколы», внимание. Цель — танки на южном склоне. Работаем сериями по два снаряда. Не дайте им приблизиться к нашим траншеям на вершине! — мой голос звучал спокойно, почти отстраненно.