Александр Айзенберг – Командир КВ (страница 46)

Когда следующая группа немецких бомбардировщиков прошла над нашими бывшими позициями, они увидели лишь искореженные остатки техники и глубокие воронки. Радиоперехват зафиксировал победные доклады: «Цель поражена, артиллерия русских на левом берегу подавлена».

Немцы поверили. Они расслабились, решив, что главная угроза их переправам и тылам устранена. А в это время, скрытые густым кустарником и прибрежными зарослями, мои самоходки совершили скрытный маневр. Мы перешли на новую огневую точку — в двух километрах южнее, в район, где берег был изрезан старыми песчаными карьерами.

Это было идеальное место. Высокие песчаные стены карьеров давали нам естественную защиту от огня прямой наводкой, а сложный рельеф делал нас невидимыми для любого визуального наблюдения с правого берега.

Разведка, работавшая в тесном контакте с партизанами, передала точные координаты: в полуразрушенном здании школы в глубине привокзального района расположился временный штаб корпуса генерала фон Витерсгейма.

— Координаты получены, — я указал на точку на карте. — СУ-152, заряжайте полный фугасный. СУ-100 — бронебойные по подвалам.

— Товарищ полковник, — радист протянул мне наушники. — Связь со штабом фронта. Командующий Чуйков на проводе.

Я взял микрофон. — Ковалёв слушает.

— Полковник, — голос Чуйкова был полон напряжения. — Немцы начали мощный танковый прорыв в районе Мамаева кургана. Если они возьмут высоту сейчас, переправы будут под прямым обстрелом. У вас есть шанс ударить по их штабному узлу. Вы этим сорвете управление всей атакующей группировкой. Действуйте.

Я посмотрел на своих бойцов. Они были измотаны, но в их глазах горела та самая «звериная» решимость, которая пугала немцев.

— Огонь! — скомандовал я.

Восемнадцать орудий — восемнадцать смертных приговоров для штаба 14-го танкового корпуса. В этот раз мы ударили не по площадям, а по конкретной цели. Здание школы, которое еще утром казалось неприступным, превратилось в пылающий склеп за несколько секунд.

Это был наш ответ на «крысиную войну». Мы вышли из тени, нанесли удар и снова исчезли, оставив немцев в полнейшем недоумении.

— Уходим, — сказал я, гася окуляр стереотрубы. — Они сейчас пришлют сюда всю свою авиацию, которая у них есть. Пусть ищут ветра в поле.

Мы снова стали призраками, «снайперами», которые держали в ужасе целую немецкую армию. Но я понимал: каждый такой ход приближает нас к моменту, когда немцы поймут, где именно мы скрываемся и тогда начнется настоящий бой.

Глава 17

Песчаные карьеры на левом берегу Волги стали нашим новым домом. Высокие, отвесные стены надежно скрывали нас от глаз немецких наблюдателей с правого берега. Но главное преимущество карьеров заключалось в другом. Мы больше не стреляли прямой наводкой, подставляя рубки самоходок под ответный огонь противника.

— Переходим на гаубичный режим работы, — инструктировал я командиров батарей, разложив на ящике из-под снарядов схемы стрельбы, всё же у меня были танкисты, а не артиллеристы-гаубичники. — Самоходки загоняем на дно самых глубоких воронок и оврагов внутри карьера. Нос задираем на склон, чтобы дать стволу максимальный угол возвышения.

Одинцов, вернувшийся ночью с правого берега за пополнением боекомплекта для своих танков, с сомнением почесал заросший щетиной подбородок. — Батя, СУ-152 — это штурмовое орудие. У него угол возвышения ствола ограничен рубкой. Мы не сможем бить по навесной траектории, как чистые гаубицы.

— Сможем, если поможем рельефом, — я указал на схему. — Загоняя гусеницы на склон воронки, мы искусственно увеличиваем угол возвышения всего корпуса. Это позволит нам закидывать наши пятидесятикилограммовые «подарки» за крыши уцелевших зданий, прямо на головы немцам, сидящим в мертвых зонах, позади зданий.

Идея была рискованной, так как требовала ювелирной работы механиков-водителей при позиционировании многотонных машин на зыбком песке, но выбора не оставалось. Немцы усвоили урок вокзала Сталинград-I и больше не подставлялись под прямую наводку. К полудню следующего дня первая батарея СУ-152 была установлена по новой схеме. Тяжелые машины задрали носы к небу, напоминая доисторических чудовищ, приготовившихся к прыжку.

— «Берлога», я «Глаз-два», — ожила рация корректировщика из района завода «Баррикады». — Немцы накопили до двух батальонов пехоты за цехом номер четыре. Там мертвая зона, наши минометы их не достают, а танки прорваться не могут. Готовятся к штурму.

— Принял, «Глаз-два». Давай координаты, будем закидывать за воротник, — ответил я.

Приданный нам капитан-гаубичник быстро перевели координаты в прицельные данные моих самоходок с учетом навесной траектории. — Батарея! Прицел… Уровень… Огонь!

Рев орудий в замкнутом пространстве карьера ударил по ушам так, что даже шлемофоны не спасли. Из-за высоких углов возвышения отдача была чудовищной — самоходки вжимало в песок, гусеницы скользили, но машины удержались на позициях.

152-миллиметровые снаряды ушли по крутой дуге, перелетели Волгу, перелетели уцелевшие стены заводских цехов и рухнули отвесно вниз, прямо в скопление немецкой пехоты, считавшей себя в абсолютной безопасности.

— Попадание! — голос корректировщика сорвался на фальцет. — Батя, это мясо! Они даже не поняли, откуда прилетело! Фугасы рвутся прямо в толпе. Давай еще два залпа!

Мы работали до сумерек, закидывая снаряды за укрытия, разрушая немецкие блиндажи, спрятанные за обратными скатами холмов, и подавляя минометные батареи противника, стоявшие в глубоких балках. Новая тактика сделала наши «Зверобои» поистине универсальным оружием. Кроме того, эти карьеры не только нас скрывали, но и глушили звук выстрелов, не давая точно определить противнику наше месторасположение. Октябрь принес в Сталинград первые заморозки. Крысиная война превратилась в ледяной ад. Немецкие атаки теряли былую мощь, сменяясь упрямым, отчаянным цеплянием за каждый метр руин. Паулюс понимал, что зима в этих развалинах станет для его армии катастрофой, но приказ из Берлина был однозначным: взять город любой ценой. Моя бригада, разделенная Волгой, работала на износ. Одинцов и Свиридов на правом берегу истекали кровью, сдерживая немецкие танки среди завалов Тракторного завода. Я на левом берегу берег каждый снаряд, поддерживая их огнем с закрытых позиций. В середине ноября в мой замаскированный бункер спустился генерал Ерёменко. Он выглядел уставшим, но в его глазах горел тот самый огонь, которого я не видел в бойцах и командирах со времен боев за Ленинград.

— Полковник Ковалёв, — генерал подошел к карте. — Ваша артиллерийская дуэль сыграла свою роль. Вы сковали тяжелую артиллерию Витерсгейма и обескровили танковые резервы Хубе. Но время позиционной обороны заканчивается.

Ерёменко достал из планшета карту с грифом «Совершенно секретно» и развернул ее поверх моей. На ней красными стрелами были нарисованы гигантские клещи, охватывающие всю 6-ю армию Паулюса к северо-западу и югу от Сталинграда.

— Операция «Уран», — негромко произнес генерал. — Через трое суток Юго-Западный и Донской фронты нанесут удары по флангам немецкой группировки, которые прикрывают румыны. Мы замкнем кольцо.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Тот самый момент, который переломил ход всей Второй мировой войны, наступал.

— Задача вашей бригады, Ковалёв, меняется, — продолжил Ерёменко. — Как только начнется наше наступление, Хубе попытается вырваться из города, чтобы ударить во фланг нашим наступающим частям. Вы должны переправить свои самоходки обратно на правый берег. Ваша броня должна стать крышкой от того котла, в котором мы сварим Паулюса.

— Переправа под огнем, товарищ генерал? — уточнил я. — СУ-152 на понтонах — идеальная мишень.

— Пойдет лед, Ковалёв. Волга начинает замерзать. Мы наведем тяжелые переправы севернее города. Вы пойдете первыми. Готовьте машины. Начинается расплата.

Девятнадцатое ноября 1942 года навсегда врезалось в мою память. Природа словно решила помочь нам, обрушив на волжские степи густой туман и плотную метель. Видимость упала до нуля, а температура резко поползла вниз, сковывая землю и превращая грязь в бетон.

«Погода нелетная», — сухо констатировали метеорологи. Это означало, что хваленый 4-й воздушный флот фон Рихтгофена останется на своих аэродромах. Немцы лишились своего главного козыря, авиации, и теперь всё решала артиллерия и броня.

В 07:30 утра по московскому времени земля под нашими ногами затряслась так, что в бетонном коллекторе водокачки с потолка посыпалась крошка. Три с половиной тысячи советских орудий и минометов Юго-Западного и Донского фронтов одновременно ударили по позициям противника. Артиллерийская подготовка операции «Уран» началась. Этот чудовищный, непрерывный рев длился почти полтора часа, перемешивая с землёй позиции противника. Казалось, небо рухнуло на землю и настал судный день. Я стоял у края обрыва, вглядываясь в серое марево над правым берегом. Там, где раньше были позиции румынских дивизий, прикрывавших фланги Паулюса, стояла сплошная стена огня и вздыбленной земли.

— «Берлога», на связи штаб фронта! — крикнул радист, прижимая наушники руками, чтобы хоть что-то услышать сквозь этот первобытный грохот. — Приказ Ерёменко: бригаде начать переправу!