Александр Айзенберг – Командир КВ (страница 20)

Сталин медленно перевёл взгляд на Шапошникова. Борис Михайлович, как всегда спокойный и рассудительный, приоткрыл блокнот. — Идеология — это хорошо, Лев Захарович, но я смотрю на это с точки зрения оперативного искусства. — Шапошников постучал карандашом по столу. — Обратите внимание на организацию боя. Майор действует не по шаблону. У него радиосвязь в каждом взводе, у него идеальное взаимодействие танков с артиллерией и непосредственное управление боем. Он не ждёт, пока его окружат, он сам создаёт условия для уничтожения противника. И главное… — маршал сделал паузу, — он вывел из котла три боеспособных соединения. Почти сорок тысяч человек с тяжёлым вооружением. В нынешних условиях это для нас бесценно.

— А техника? — подал голос Ворошилов. — Что это за камуфляж такой? Не по уставу. И эти… морды звериные. Несерьёзно как-то, товарищ Сталин. Мы же регулярная армия, а не банда махновцев.

Сталин медленно подошёл к столу, на котором лежали фотографии, сделанные с кадров кинохроники. На одной из них был запечатлён Ковалёв — молодой, запылённый, на фоне горящего чешского танка. — Говоришь, «несерьёзно», Клим? — Сталин поднял фото. — Немцам, которые сгорели в этих танках, сейчас очень серьёзно. Нам нужны победы, а не соблюдение парадной формы одежды. Если для того, чтобы жечь фашистов, нужно рисовать медведей — пусть рисуют хоть крокодилов, лишь бы результат был такой же.

Он прошёлся по кабинету, заложив руку за борт френча. — Ковалёв нащупал то, что немцы называют «психологической войной». Пленный офицер из 7-й танковой на допросе сказал, что они боялись входить в город, потому что не понимали, кто перед ними. Свои или призраки… Когда по тебе открывает огонь своя техника, ты не знаешь, что произошло. Страх — это тоже оружие.

Сталин остановился напротив Мехлиса: — Подготовьте приказ: майору Ковалёву присвоить звание подполковника, также дать ему орден Ленина. Рокоссовскому передать: полк не раскулачивать. Наоборот, пополнить его лучшими кадрами из тех, кто выходит из окружения. Назвать его «1-й отдельный гвардейский Вяземский полк особого назначения».

— Гвардейский? Сразу? — удивился Ворошилов.

— За уничтожение танковой дивизии в открытом бою — да! — отрезал Сталин. — И пусть это будет наш «Медвежий полк». Личный резерв Главного Командования.

Он снова посмотрел на экран. — И еще. Отправьте к нему группу техников из Танкопрома. Пусть посмотрят, как он модернизирует машины, что там у него на Т-34 за нашлёпки и как он столько зенитных пулемётов на них поставил. Нам нужно знать, что этот майор… подполковник знает такого, чего не знают наши конструкторы. — Сталин обернулся к Шапошникову.

— Борис Михайлович, Рокоссовский просит закрепить за ним район Вязьмы. Как думаете, удержит?

— С такими зубами, как у Ковалёва, вцепится намертво, товарищ Сталин.

— Хорошо. Пусть вцепляется. Нам нужно время, чтобы собрать резервы. Если Ковалёв станет костью в горле у немцев, мы сможем переломить ситуацию под Москвой. Лаврэнтий! Выясни всё про этого Ковалёва, я должен знать о нём всё. Но чтобы с его головы и волоса не упало. И ещё: отправь к нему в штаб надёжного человека, даже пару, пусть присматривают за ним. Чтобы ни один особист его и тронуть не смел! Он явно показал, что верен партии и народу. Будь у нас пара десятков таких Ковалёвых — и мы бы не отступали, а сами гоняли противника.

Через четыре дня Берия уже докладывал вождю всё, что его люди нашли на Ковалёва, а также принёс ещё один фильм, где тот показательно разносит немецкий полк на переправе. — Обычный армейский старлей-танкист, командир взвода тяжёлых танков, официально числился пропавшим без вести. Затем, примерно через полтора месяца, он вышел из окружения к Киеву во главе полнокровного механизированного полка со всеми средствами усиления. При нём было несколько артиллерийских дивизионов, в том числе и гаубичных. Руководство Юго-Западного фронта посчитало, что негоже старлею командовать по сути механизированным полком, равным по силе дивизии, вот и «раскулачило» его, оставив лишь один батальон пехоты и два артиллерийских дивизиона. Правда, дали звание капитана. А там — новый котёл и новый выход к своим. Тогда же он и полковника Новикова повстречал и помог ему восстановить его 124-ю пехотную дивизию, а по сути — сделал её механизированной.

— А что на этом фильме, Лаврэнтий?

— А тут он показательно разносит на переправе немецкий моторизованный полк.

— Вот как? Тогда давай позовём на просмотр ещё и Шапошникова с Ворошиловым.

Сталин лично позвонил Шапошникову и Ворошилову, пригласив их на просмотр ещё одного фильма с Ковалёвым. Вскоре они прибыли, и в небольшом кинозале застрекотал кинопроектор. На экране было видно, как к небольшой речке приближается колонна противника. Вот немецкие танки переезжают мост, однако когда туда заезжает грузовик — звучит взрыв. Немцы осматривают взорванный мост. Затем явно видно, что прошло какое-то время, поскольку немцы уже обустроили лагерь перед мостом, и вдруг его накрывают шапки разрывов. А вот на опушку выезжает несколько КВ и, остановившись, начинают прицельно уничтожать немецкие танки. В итоге всё горит и взрывается, от немецкого моторизованного полка мало что осталось, а сам Ковалёв, судя по всему, не понёс никаких потерь.

— Ну, что скажете, Борис Михайлович?

— Лишь одно, товарищ Сталин: подполковник Ковалёв — явно незаурядная личность. Он мыслит и действует нестандартно, не боится рисковать, но при этом рассчитывает все свои шаги. Я ему, пожалуй, даже дивизию смело доверю.

— Ну, дивизии у нас нет, хотя если пустить его снова в немецкий тыл, то не удивлюсь, если он потом оттуда не то что с дивизией, а с армией выйдет через месяц-другой.

Вязьма

Слава — штука приятная, но тяжёлая. Пока в Москве крутили кино с моими танками, в самой Вязьме пахло гарью и скорой грозой. Я понимал: Гитлер не прощает таких пощёчин. Разгром элитной дивизии вермахта — это не просто потеря матчасти, это трещина в мифе о непобедимости немецкой армии. И эту трещину они попытаются залить нашей кровью. На рассвете капитан Свиридов притащил «языка» — связиста из авиаполевой части. Тот дрожал как осиновый лист и твердил одно: «Морген… Флигер… Капут Вязьма». Значит, завтра нас будут вбивать в землю с неба. Я посмотрел на свои КВ, стоящие в капонирах. Броня крепка, но против бомбы весом в сотню, а то и более, она не спасёт. Нужно было что-то придумать, и придумать быстро.

Самое напрашивающееся — это ложные позиции, тут даже не надо копать полноценный капонир. Перед городом бойцы и присоединившиеся к ним горожане копали укрепления, только неглубокие. Над танковыми и орудийными капонирами устраивали каркас из жердей и наваливали на них ветки. А в стороне разместились мои зенитки: родные 37-миллиметровые полуавтоматы и трофейные 20-миллиметровые «Флаки». На крышах домов разместили крупнокалиберные пулемёты на зенитных треногах, а вот их как раз маскировали очень тщательно. Также я посоветовал всем горожанам, пока ещё есть такая возможность, уезжать. Город мы навряд ли удержим, вернее, не пустить сюда немцев я могу, только вот когда они организуют очередное окружение, придётся мне самому отсюда сваливать.

В восемь утра следующего дня началось. В небе показались почти полсотни немецких пикировщиков, и они целенаправленно устремились к ложным капонирам. Их ждали: мы по дороге из Киева добыли две батареи брошенных 76-миллиметровых зениток, вот они и пригодились тоже. В отличие от малокалиберных зениток и пулемётов, они могли работать и на большой высоте. Поскольку капониры были не в одном месте, то немцы разделились и одновременно устремились в пикирование на свои цели.

Воздух дрожал от рёва моторов и воя сирен. Немецкие пилоты, окрылённые лёгкими победами первых месяцев войны, шли на ложные цели самоуверенно, почти картинно. Они видели сверху аккуратные ряды замаскированных капониров и верили, что там — весь мой танковый парк.

— Огонь! — скомандовал я, когда ведущее звено «Юнкерсов» перевалило через высшую точку пикирования.

Вязьма словно взорвалась изнутри. Сначала глухо и мощно ударили 76-мм зенитки, выставив в небе «частокол» из разрывов. Один из «лапотников» буквально наткнулся на снаряд: самолёт развалился прямо в воздухе, рассыпаясь огненными обломками. А когда немцы, пытаясь уйти от тяжёлых снарядов, прижавшись ниже, в дело вступил мой «оркестр». 20-миллиметровые трофейные «эрликоны» и наши 37-мм автоматы создали в небе сплошную стену раскалённого свинца, а уже возле самой земли их ждали крупнокалиберные ДШК и авиационные ШВАК (как пушки, так и пулемёты), установленные в кузовах грузовиков. Пикировщики попадали в ловушку: выйти из пике они уже не могли, а внизу их ждали не беспомощные танки, а изрыгающие пламя зенитные позиции.

— Смотри, как пошли! — крикнул Свиридов, указывая на догорающий «Юнкерс», врезавшийся в поле прямо перед пустой ямой капонира. — Купились, фрицы!

Я вытер пот со лба. Тринадцать улетевших — это тоже много. Они доложат, что в Вязьме не просто «какой-то батальон», а мощнейший узел ПВО. Значит, следующий налёт будет другим: прилетят высотные бомбардировщики и начнут перепахивать город квадрат за квадратом. На окраине Вязьмы спешно строили укрепления, в том числе используя для этого здания. В частности, укрепляли подвалы каменных домов, устанавливая там дополнительные опоры и строя бойницы в окнах, а где их не было — пробивая в стенах. Горожане меня услышали, и из города потянулся новый поток беженцев, пока ещё можно было уйти.