Александр Авраменко – Стальной сапог (страница 28)
– Эй, вы! Дети слепого осла и шелудивой кобылицы! Выходим на палубу!
Рабы поодиночке двинулись наверх, звеня кандалами. На железе арабский работорговец не экономил, и деревянных колодок не применял. Настала и очередь Марка. Перекладины под ногами чуть пружинили, почти у самого верха его подхватили под руки, толкнули в сторону, чуть поддержав. Это было благом, потому что даже неяркое северное солнце в первое мгновение ослепило молодого человека, а свежий речной воздух опьянил, заставив пошатнуться. Впрочем, в следующее мгновение его пихнули в спину:
– Не задерживай, гяур!
Так ничего и не видя, врезался в кого-то, впрочем, охнув, тот помог выпрямиться и явно поставил в строй. Слёзы утихли, удалось проморгаться, перед славом расстилалась широкая водная гладь, упиравшаяся в синий берег. Выдохнул из пересохшего вдруг горла:
– Где мы?
– Хольмгард.
Но тут же одна вода! И вдруг словно пробку из ушей выдернули – шум толпы, скрип дерева, лошадиное ржание. Обернулся – громадная по местным меркам пристань, к которой пришвартованы десятки, если не сотни, самых разных кораблей под флагами знакомых и незнакомых держав. Суетящиеся вокруг корабельщики, грузчики, воины, словом, жизнь в этом городе явно кипела! Хольмгард… Хольмгард… О, Громовержец Перун! Не Хольмгард! Новгород! Новый Город! Самый ближний из городов русов к Руяну, к бывшей Арконе, павшей некогда под натиском воинов Проклятого Истинными Богами!
– Шевелись, твари!
Кого-то впереди цепочки хлестнули бичом, потому что тот вскрикнул и натянул верёвку, пропущенную через ножные цепи. Колонна сделал шаг, другой, спускаясь по широкому трапу, чтобы оказаться на берегу. Там уже суетились потенциальные покупатели, обхаживая восседающего на резном кресле пузатого араба с крашеной хной бородой. Вдруг тот рывком поднялся со своего места, не обращая внимания на вьющихся возле него новгородцев и сделал непонятный знак рукой. Старший охраны буквально бегом бросился к владельцу груза и склонился перед ним в поклоне… Что там происходило Марк так и не узнал, потому что рабскую колонну погнали куда то в город, в узкие ворота среди высокой каменной стены…
Впрочем, спустя некоторое время колонна вновь двинулась дальше, похоже, что так называемый мытарь уладил все вопросы. Но идущий впереди раб оказался прав, потому что рабов повели в сторону, по узким грязным улочкам, вымощенным брёвнами, окружённых с обеих сторон низкими курными избами. Похоже, что здесь жила городская беднота. Слав поёжился, ощущая на себе презрительные взгляды жителей Новгорода, впрочем, понятно почему: невообразимые лохмотья, мерзкий запах немытых тел и мочи, пропитавший их, казалось, до самых костей… Путь оказался довольно долгим, но и он кончился, когда рабы оказались на большом поле, усеянном деревянными загонами и помостами. Марк выругался про себя – торговля рабами в Новгороде явно процветала. А ещё через некоторое время всех их загнали в огороженный частоколом загон, после чего выдернули верёвку, на которой вели, из колец оков. Затем принесли еду в большом котле, гнусную похлёбку, от которой несло тленом, и каждому из рабов повара наливали в деревянную плошку по половнику, давая дополнительно по куску грубого хлеба. Впрочем, никто не привередничал, торопливо хлебая мерзкую жижу и жуя свою порцию. К Славу никто не приставал, так что он, можно сказать, поел спокойно. Когда рабы окончили свою трапезу, в загон вошли воины работорговца и собрали посуду. Наконец товар остался в одиночестве, охрана, естественно, находилась снаружи, а когда стемнело, невесть откуда к ней присоединились и громадные лохматые псы, так же молча стерегущие каждое движение пленников. Марк попытался перехватить взгляд собаки, но не получилось. Помедлив, устроился поудобней на земле и задремал, неожиданно для себя провалившись в глубокий сон без сновидений. Рабов разбудили ранним утром, торопливо накормили, а вскоре погнали к помосту, где уже начинался торг…
Марка вывели на помост уже ближе к обеду, когда почти всех распродали. Перед этим хозяин-араб долго присматривался к славу, но молчал. Наконец, махнул рукой, давая разрешение, и раба выставили на продажу. Под оценивающими взглядами было… неуютно, что ли. Марк физически ощущал их, как нечто липкое и противное, словно новая грязь нарастала ещё больше на тело, и так покрытое толстым слоем грязи, но держал каменное лицо, изо всех сил сдерживая свои эмоции.
– Пол гривны даю!
Раздался первый крик кого-то из покупателей. Затем подал голос другой:
– Половину гривны, и ещё четверть!
– Ха! Да он сдохнет раньше, чем отработает! Что хоть умеет то?
Араб не выдержал, выскочил на помост к рабу и ухватил скованную руки, Марк с удивлением ощутил, как руки продавца скользнули по характерным мозолям, на округлом лице появилась довольная улыбка, и он заорал:
– Воин умелый! Сильный! Умеет обращаться с лошадьми…
…Тьма! Откуда тот догадался?! Впрочем, наверняка не первый раз торгует людьми… Видимо, что-то всё-таки скользнуло по лицу слава, потому что араб вдруг чуть отошёл в сторону, но кричать тише не стал:
– Смотрите, какой сильный! Ещё неделю назад был при смерти! А сейчас стоит твёрдо, смотрит хорошо! Гривну!
– Загнул, арап! Половину и две полушки!..
…Надо отдать должное купцу, торговался тот умело. Наконец кто-то из покупателей выскочил вперёд, сам соизволил подняться на помост. Приблизился к Марку, прогудел низким басом:
– Руку дай! Или по нашему не разумеешь?
Слав молча поднял скованные цепью руки. Покупатель, плотный, коренастый, с окладистой бородой, ухватил одну из ладоней, попытался продавить плотные мозоли от рукоятей воздухолёта, на мгновение задумался, потом громогласно объявил:
– Я, Вышата, подтверждаю – сей раб воин! Но ему не меч знаком, а нечто другое, скорее всего, копьём владеет, либо рогатиной…
И неожиданно нанёс удар прямо в лицо Марку. Тело среагировало привычно, слав чуть присел, пропуская удар над головой, одновременно с маху въехал сцепленными руками по по правому боку. И едва не взвыл – под богатой шубой на новгородце был панцирь. Скривился от боли, а купец довольно рассмеялся, но тут же оборвал смех, довольно дружелюбно хлопнул слава по плечу:
– Добрый воин! И речь нашу разумеет! Как зовут?
– Марк. Марк фон Мауберг.
– Немец?
– Я, я!
– Да не ты! Тьфу, леший тебя побери…
Отвернулся вновь к собравшимся, снова повысил голос:
– Речь нашу разумеет, но не говорит!
– Научится!
…Торг продолжался ещё примерно полчаса, пока слава не продали за невероятную цену в одну полную новгородскую гривну новгородскому купцу Малюте Иванову, проживающему на Славенском конце, входящему в Ивановскую сотню…
– Прибыли!
Заскрипели массивные ворота из дубовых плах, раскрываясь при появлении хозяина усадьбы, и Марк с интересом посмотрел внутрь узкого, едва-едва пройдёт гружёный воз, проёма. Первое, что бросилось ему в глаза, относительная свежесть постройки. Дерево ещё не приобрело серости старости, свойственной нескольким домам, попавшимся ему по дороге. Лет двадцать, может, чуть больше. Двор окружал довольно высокий частокол, или тын, как говорили местные, из довольно толстых, в две пяди толщиной заострённых брёвен, вкопанных в землю. Удалось рассмотреть, что недалеко от верхних концов столбы просверлены, и в отверстия вставлены балки, толщиной в три четверти, примерно, разумеется, пяди… Его хлопнули по плечу, отвлекая от любопытства:
– Пошли, немец!
Дёрнул головой, послушно последовал за челядью внутрь мощёного брёвнами двора, куда уже высыпала многочисленная боярская челядь и домочадцы. Впрочем, внутри было куда интереснее: во-первых, большой, высокий, как он понял, чуть ли не в три этажа рубленный из древесных стволов дом с очень маленькими и узкими оконцами со вставленными в них рамами из свинца и слюдяных пластин. Скорее, даже бойницами, чем окнами. Света такие оконца давали чуть-чуть в самый солнечный день.
Рядом с главным, как он понял, домом, возвышалось нечто вроде четырёхгранной башни, опять же из толстых брёвен, правда, на этаж выше, чем тот, и под двускатной, хитро закрученной крышей, крытой, в отличие от других строений во дворе, деревянными пластинками, вырезанными шестигранниками, и такими же крошечными оконцами. Ещё четыре, как насчитал Марк, небольших постройки, крытых деревянными плахами, стоящими у западной стены тына. Судя по всему, хозяйственными, поскольку от них доносился густой запах навоза и птичьего помёта… Впрочем, полюбоваться на боярский двор всласть ему не дали, подведя к крыльцу под навесом из тех же деревянных плах, на котором в резном кресле уже восседал сам глава семейства, и… его новый хозяин, уже успевший снять высокую бобровую шапку и отдуваясь, пьющий из резного деревянного ковшика нечто ароматное и, похоже, холодное, поданное ему одетой в длинное, до пола, богато вышитое платье невысокой полной женщиной в круглой шапочке, обвязанной сверху опять же шитым золотом платком. Несколько мгновений ничего не происходило, все ждали, пока боярин допьёт, как узнал уже позже Марк, квас, и отдаст ковшик своей супруге, затем вытрет рот опять же, богато вышитым полотенцем, поданным ему маленькой простоволосой девчушкой в таком же по фасону, как и у хозяйки, но куда проще выглядевшем платье, из челяди, затем зелёные глаза хозяина усадьбы обратились на слава. Густым басом тот прогудел, обращаясь ко всем собравшимся: