Александр Атрошенко – Попроси меня. Т. VIII (страница 4)
Ребята любили купаться, играть в индейцев, в крокет. «Игрой в крокет одно время увлекались мы все, – играла и Аня и ее подруга, молодая учительница и даже папа, только Сашу очень редко удавалось оторвать от серьезной книги. Играли, строго придерживаясь установленных правил, из-за толкования которых иногда возникали горячие споры (как вообще часто случается в этой игре). Помню, что Володя играл лучше других и бывал непреклонен к нарушителям правил, но в то же время беспристрастным судьей в спорах»20.
В период с 1874 г. по 1887 г. Владимир обучался в симбирской гимназии, притом переходил из класса в класс с первыми наградами. Он много читал, имел хорошую память. Учеба вообще не представляла для него предмета преодоления трудности. Вероятно, уже в школьные годы у Владимира начали оформляться в его сознании представление о несправедливости общественного устройства. Во всяком случае, уже в одном из школьных сочинений он упоминал об «угнетенных классах». Кроме обучения в гимназии многое Владимиру давало и домашнее образование. В семье Ульяновых бывали дни, когда они говорили только на одном из иностранных языков. Позже Владимир Ульянов свободно разговаривал по-французски, по-немецки, несколько хуже – по-английски, понимал итальянский язык.
В 1886 г. умирает отец Володи, Илья Николаевич21, а на следующий год произошла трагическая история с братом Александром. В гимназические годы Александр проявлял редкие способности и отменное прилежание, что отмечал директор гимназии Фёдор Михайлович Керенский (отец Александра Фёдоровича) и его учителя. Будучи студентом Санкт-Петербургского университета, он стал одним из организаторов и руководителей террористической фракции «Народная воля». Участвовал в подготовке покушения на Александра III (1 марта 1887 г.), но был арестован и приговорен к повешению. Несмотря на мольбы матери, получившая заверения властей о возможности сохранить жизнь, Александр отказался подать прошение царю о помиловании, считая такой поступок аморальным. В мае 1887 г. его казнь состоялась во дворе Шлиссельбургской крепости, которую он принял с подлинным стоицизмом.
Смерть отца, смерть брата… Володя, как и все остальные члены семейства, испытывал сильнейшее потрясение. К тому же от семьи Ульяновых отвернулись многие из тех, кого считали прежде друзьями. Мария Ильинична приводит фразу Владимира, которую он произнес после казни Александра: «"Не таким путем надо идти, мы пойдем не таким путем". Выражение лица при этом у него было такое, точно он жалел, что брат слишком дешево отдал свою жизнь, не использовав ее так, как можно было это сделать на благо рабочего класса»22. Между тем, когда казнили Александра, девочке было лишь восемь лет, и доверять этим словам было бы крайне легкомысленно, равно как и выводам Марии о выражении глаз Владимира с громкими политическими амбициями (скорее всего, здесь поработала литературная корректура).
До 1887 г. никто не замечал у Владимира никакого интереса к общественным делам. Он не читал «крамольные» книги, имевшиеся у старшего брата Александра. Но после ареста и казни Александра, он попытался понять поступок брата и внимательно прочел его любимый революционный, а точнее сказать наивный фантастический роман «Что делать?» (г. и. 1863).
По сути, роман стал отражением чаяний русского общества и непосредственно его яркого представителя в лице Чернышевского, с его верой в доброе в людях, в их единение, гармонию… Роман является обычной мелодрамой, с вкраплениями некоторых взглядов автора, например, что человек эгоистичен лишь вследствие тех установленных рамок, в которых он находится, сам же он вполне доброжелателен; с представлениями лучшего обустройства общества, напоминающее (монастырское) общежитие, что любой товар достаточно быстро находит своего потребителя; с представлениями о светлом времени, когда женщины имеют равноправие с мужчинами; с представлениями города-рая с постройками из чугуна, алюминия (ценившийся тогда более драгоценных металлов) и хрусталя, при посредстве развития науки и использовании в труде лишь силу машин, человек же занят только легким, т. е. менеджерским управлением этими механизмами, т. е. фактически идеализм Чернышевского технологическо-технической стороной является аналогом западного мира, по общественному же строению фантастическим миром абсолютной непринужденности.
Роман «Что делать?» стал настольной книгой русской интеллигенции – взрослые дети, представители умственно ограниченной нации. Монастырско-общежитское устройство планируемого в романе государства с бартерными сделками, присутствует даже своя экономическая доказательная база лучшего мироустройства этого нового мира, монастыря высшей логики, а значит подразумевание неизбежности прихода данной формы существования – это абсолютный русский марксизм в миниатюре. – «…заблуждение не устоит1… Надо прибегнуть к радикальному средству. Оно рискованно, это правда; но при нем только риск, а без него верная гибель2… С такими людьми… нельзя иначе действовать, как нахрапом, наступая на горло3», и болезнь уйдет сама собой, как только больная Катерина Васильевна (Россия) «изменила свою волю4». «Жертв не требуется, лишений не спрашивается – их не нужно. Желайте быть счастливыми – только, только это желание нужно. Для этого вы будете с наслаждением заботиться о своем развитии: в нем счастье. О, сколько наслаждений развитому человеку! Даже то, что другой чувствует как жертву, горе, он чувствует как удовлетворение себе, как наслаждение, а для радостей так открыто его сердце, и как много их у него! Попробуйте: – хорошо!5»23 – это высший мистицизм – жертвенность во имя саморазвития. Это стремление к счастью племенного устройства, к простейшему, первоначальному, к родоплемено-стадному состоянию.
Валентинов-Вольский в своих воспоминаниях приводит интересный случай с Лениным:
«В конце января 1904 года в Женеве я застал в маленьком кафе на одной из улиц, примыкающих к площади Plaine de Plainpalais, – Ленина, Воровского, Гусева. Придя после других, я не знал, с чего начался разговор между Воровским и Гусевым. Я только слышал, что Боровский перечислял литературные произведения, имевшие некогда большой успех, а через некоторое, даже короткое, время настолько "отцветавшие", что кроме скуки и равнодушия, они ничего уже не встречали. Помню, в качестве таких вещей он указывал "Вертера" Гёте, некоторые вещи Жорж-Занд и у нас "Бедную Лизу" Карамзина, другие произведения, и в их числе, – "Знамение времени" Мордовцева. Я вмешался в разговор и сказал, что раз указывается Мордовцев, почему бы не вспомнить "Что делать" Чернышевского.
– Диву даешься, – сказал я, – как люди могли увлекаться и восхищаться подобной вещью? Трудно представить себе что-либо более бездарное, примитивное и в то же время претенциозное. Большинство страниц этого прославленного романа написаны таким языком, что их читать невозможно. Тем не менее, на указание об отсутствии у него художественного дара, Чернышевский высокомерно отмечал: "Я не хуже повествователей, которые считаются великими".
Ленин, до сего момента рассеянно смотрел куда-то в сторону, не принимая никакого участия в разговоре. Услышав, что я говорю, он взметнулся с такой стремительностью, что под ним стул заскрипел. Лицо его окаменело, скулы покраснели – у него это всегда бывало, когда он злился.
– Отдаете ли вы себе отчет что говорите? – бросил он мне. – Как в голову может придти чудовищная, нелепая мысль называть примитивным, бездарным произведение Чернышевского, самого большого и талантливого представителя социализма до Маркса! Сам Маркс называл его великим русским писателем.
– Он не за "Что делать" его так называл. Эту вещь Маркс, наверное, не читал, – сказал я.
– Откуда вы знаете, что Маркс ее не читал? Я заявляю: недопустимо называть примитивным и бездарным "Что делать". Под его влиянием сотни людей делались революционерами. Могло ли это быть, если бы Чернышевский писал бездарно и примитивно? Он, например, увлек моего брата, он увлек и меня. Он меня всего глубоко перепахал. Когда вы читали "Что делать"? Его бесполезно читать, если молоко на губах не обсохло. Роман Чернышевского слишком сложен, полон мыслей, чтобы его понять и оценить в раннем возрасте. Я сам попробовал его читать, кажется, в 14 лет. Это было никуда негодное, поверхностное чтение. А вот после казни брата, зная, что роман Чернышевского был одним из самых любимых его произведений, я взялся уже за настоящее чтение и просидел над ним не несколько дней, а недель. Только тогда я понял глубину. Это вещь, которая дает заряд на всю жизнь. Такого влияния бездарные произведения не имеют»24.
Владимира покорили «энциклопедичность знаний Чернышевского, яркость его революционных взглядов, беспощадный полемический талант». Он даже написал письмо своему кумиру и, по его словам, «весьма огорчился, не получив ответа»25. Кроме Чернышевского Владимир прочитал В.Г. Белинского, А.И. Герцена, Н.А. Добролюбова, Д.И. Писарева, П.Н. Ткачева, С.Г. Нечаева, которые стали его духовными учителями. Российская история ему теперь казалась не интересной, но в революционной западноевропейской усматривал большие и важные события, причем, как все, рассматривая их с гуманистической позиции, однобоко, лишь только как приход третьего сословия к органам управления.