Александр Атрошенко – Попроси меня. Т. V (страница 18)

Гаврила Державин, хорошо знавший Екатерину и неутомимо прославлявший ее в одах, писал после смерти императрицы: «особливо в последние годы, князем Потемкиным упоена была славою своих побед, то уже ни о чем другом и не думала, как только о покорении скипетру своему новых царств»87.

Империя меняет свой характер: идеологическая концепция Третьего Рима становится политической, можно сказать – геополитической. Присоединение польских провинций, выпадающих на долю России во время разделов, становится шагом к осуществлению объединения славянства, в котором Россия будет главой. Василий Петров в оде «Взятие Варшавы 20 марта 1795 г.» объявляет Екатерину «Торжественницей величайшей», которая и в гневе остается «мать сладчайшая», посланная «мир целости держать нетленной». Одописец восхваляет взятие Варшавы Суворовым. Лаконичный генерал отправил императрице краткое сообщение о победе: «Ура! Варшава наша!» И получил в ответ еще более краткое поздравление: «Ура! Фельдмаршал!» Прославленный герой турецкой войны получил высшее воинское звание в российской армии за взятие столицы Польши. Участник штурма Праги полковник Лев Энгельгардт вспоминал в конце жизни: «Чтобы вообразить картину ужаса штурма по окончании онаго, надобно быть очевидным свидетелем. До самой Вислы на всяком шагу видны были всякаго звания умерщвленные, а на берегу оной навалены были груды тел, убитых и умирающих: воинов, жителей, Жидов, монахов, женщин и ребят. При виде всего того сердце человека замирает, а взоры мерзятся таким позорищем»88. В 1943 г. советский историк Е. Тарле настаивал на необходимости восхвалять штурм Праги, говоря, как о «военном подвиге Суворова, одном из самых трудных и блестящих исторических дел»89.

Подавление восстания, вспыхнувшего в Польше под командованием Т. Костюшко, и окончательный раздел остатков королевства, обрушили на победителей невиданный поток наград. Екатерина II, подчеркивая значение событий, раздарила самым заслуженным 120 тыс. крестьянских душ. Больше всего получил Платон Зубов – 13 тыс., фельдмаршалам Суворову и Румянцеву досталось по 7 тыс., остальным меньше.

Расширение границ на Запад было приобретением соседних территорий в европейском пространстве. «Греческий проект», отцом которого был Г. Потемкина, смотрел дальше. Ему вторил Василий Петров, который в оде Потемкину восхвалял «материнские чувства» императрицы: «Молдавец, Армянин, – Индеянин иль Еллин, – Иль черный Ефиоп, – Под коим бы кто небом – На свет не произник; – Мать всем Екатерина; – Всем милости ея – Отверсты присно недра»90.

В перечне народов, которым Екатерина, по уверению поэта, была матерью, обращает внимание «индеянин». В 1795 г. П. Зубов представляет документ, носивший название «Общие политические соображения». Историки называют эти «соображения» индийским проектом. Он состоял из двух частей. Первая – политическая: рисовала новую карту мира, на которой не было Швеции, Пруссии, Австрии, Дании и Турции. Российская империя располагала шестью столицами: Санкт-Петербургом, Москвой, Астраханью, Веной, Константинополем и Берлином. В каждой столице имелся свой двор. Единым оставалось верховное управление империей. Вторая часть – военная: предусматривала поход 20-тысячной армии под командованием Валериана Зубова, младшего брата Платона в Персию, затем русские войска завоевали бы Анатолию и отрезали бы Константинополь от Азии. К этому времени Суворов, перейдя Балканы, соединился бы с армией Зубова под Стамбулом, куда являлась бы Екатерина, лично командовавшая флотом.

«Индийский проект» часто называют фантастическим, сочиненным П. Зубовым, желавшим военной славы, не меньшей, чем у Потемкина. Трудно себе представить, что последний фаворит Екатерины, не имевший представления о военном деле, не обладавший никакими политическими талантами, мог сочинить «Политические соображения». В них чувствуется рука дипломата, политика. Мечты поэтов екатерининской эпохи свидетельствуют, что «индийский проект» не родился на пустом месте. Он развивал «греческий проект». В 1782 г. Державин в оде «Фелица», адресованной императрице, спрашивал: «Но где твой трон сияет в мире?.. – В Багдаде, Смирне, Кашемире?»91 Век спустя Фёдор Тютчев, поэт, претендовавший на роль политического мыслителя, возвращается к мечтам П. Зубова и Державина: «Москва и град Петров, и Константинов град – Вот царства Русского заветные Столицы… – Но где предел ему? И где его границы – На север, на восток, на юг и на закат?.. – Грядущим временам судьбы их обличат… – Семь внутренних морей и семь великих рек… – От Нила до Невы, от Эльбы до Китая, – От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная… – Вот царство русское…»92

Поэтические фантазии порождали политические планы. В апреле 1792 г. Екатерина, как сообщает Храповицкий, собственноручно написала завещание, в котором подробно объясняла, где следует ее похоронить, в каком платье (с золотой короной на голове), заключая: мое намерение дать Константину трон греческой империи. В апреле 1796 г. генерал граф Валериан Зубов получает приказ «с вверенной ему армией вступить в Персидские пределы»93. Предлогом было обращение свергнутого Муртазы Кули хана, явившегося в Санкт-Петербург просить помощи для борьбы с узурпатором Агой Мухаммед ханом. Императрица пришла к выводу, что «без военных мер невозможно было исторгнуть Персии из рук ея хищника, водворить там спокойствие, возстановить нашу торговлю и оградить от оскорблений, производящих оную российских подданных»94. Было еще одно объяснение – необходимость защиты грузинских царств, отдавшихся под покровительство России. Начальнику штаба армии Зубова генералу Беннигсену Екатерина открыла подлинный мотив: желание создать торговую базу на южном берегу Каспия, чтобы повернуть в Санкт-Петербург часть индийской торговли, которая притягивается к Лондону.

«Греческий проект» остался в мечтах, которые будут тревожить сны русских дипломатов и в ХХ в. Первый этап его реализации позволил России приобрести Крым, Кубанскую область, начать интенсивное освоение Новороссии. Смерть Екатерины прервала персидский поход генерала Зубова. По требованию нового императора Павла I русская армия вернулась домой, успев приобрести для империи Баку и Дербент. Однако новый император в контрдвижение своей матери вскоре приказал русским войскам покинуть эти опорные пункты. (Павел потом вновь возвратиться к теме юга и приступит к организации индийского похода).

Екатерина верила предсказаниям о своей долгой жизни за 80 лет, и как-то сказала: «Я уверена, что имея 60 лет, проживу еще 20-ть с несколькими годами»95.

«В то время проживал в Костроме некто Авель, который был одарен способностью верно предсказывать будущее, − пишет генерал А.П. Ермолов. – Находясь однажды за столом у губернатора Лумпа, Авель предсказал день и час кончины императрицы Екатерины с необыкновенной верностью»96.

Этот Авель, монах Николо-Бабаевского монастыря, имел силу пророчества97, написал книгу «зело престрашну», и показал ее другому монаху монастыря, а тот – настоятелю. После этого Авеля незамедлительно направили, «от греха подальше», в духовную консисторию. Из консистории материалы были отправлены к Костромскому архиерею – епископу Павлу. Павел встретился с Авелем, предварительно ознакомившись с его книгой. Он посоветовал провидцу забыть о написанном и возвращаться в монастырь – грехи замаливать, а перед тем указать на того, кто научил его такому святотатству. Но Авель говорил епископу, что книгу свою писал сам, не списывал, а сочинял из собственных видений. После этой встречи книгу и ее автора отправили в губернское правление, после чего Авель попал в костромской острог. На этом дело не закончилось. Вскоре его препроводили в Санкт-Петербург, в Сенат. Здесь он впервые встретился со столичной властью. Глава Сената, генерал Самойлов, увидел в книге недоступную крамолу – запись о том, что императрица Екатерина II в скором времени лишиться жизни98. Он даже трижды ударил монаха по лицу с криком: «кто его научил такие секреты писать, и отчего взял такую премудрую книгу составить?»99 Самойлов воспринял поведение Авеля как юродство, посадил его в тайную экспедицию, а о происшедшем донес императрице. Та поинтересовалась, «кто же такой Авель есть и откуда?», после чего велела отправить его в Шлиссельбургскую крепость, что и было исполнено «месяца февраля и марта с первых чисел».

Императрица упорно боролась со старостью и недугами, но в сентябре 1796 г., после того как не состоялась помолвка внучки, Александры Павловны, с молодым Шведским королем Густавом IV, Екатерина слегла в постель. Ее не оставляли колики, на ногах открылись раны. Лишь к концу октября императрица почувствовала себя лучше. Вечером 4 ноября Екатерина собрала кружок из близких в Эрмитаже, была очень весела весь вечер и смеялась шуткам Нарышкина. Однако удалилась она раньше обыкновенного, говоря, что у нее от смеха поднялась колика. На другой день Екатерина встала в свой обычный час, побеседовала с фаворитом, поработала с секретарем и, отпустив последнего, приказала ему подождать в прихожей. Никто из ее видевших в это утро «не заметили ни малейшаго изменения в лице, поступке, в речах государыни; никакого самомалейшаго признака нездоровья или изнеможения; императрица ходила по комнате твердо, бодро, занималась прочтением представленных накануне докладов, казалась была в хорошем, веселом расположении духа – шутила в разговорах с ними»100.