Александр Атрошенко – Попроси меня. Т. V (страница 10)

Как полиция ни придиралась, как бы сама императрица ни выражала неудовольствие Фонвизину за его неуместное «свободоязычие» в известных «Вопросах» (1783), указ 1783 г. дал возможность частной инициативе выбросить на рынок массы книг, создать читателя в столице и провинции. Число книг в 80-х годах быстро растет: так, если в 1762 г. вышло 95 названий, то в 1785 г. – 183, а в 1788 г. – 439; беллетристических произведений в 1762 г. – 43 сочинений; 1785 – 66, и в 1788 – 248.

Любопытен один случай, связанный с цензурой. Московский губернатор запретил после первого представления 12 февраля 1785 г. трагедию «Сорена и Замир» известного в то время писателя Николая Николаева. Зрители плакали над судьбой супругов, разделенных коварным царем Мстиславом, но внимание главнокомандующего привлекли строчки: «Исчезни навсегда сей пагубный устав, – Который заключен в одной монаршей воле! – Льзя ль ждать блаженства там, где гордость на престоле? – Где властью одного все скованы сердца, – В монархе не всегда находим мы отца»36.

Задержав дальнейшее представление, губернатор отослал рукопись со своими пометками верховному цензору. И получил ответ Екатерины, который красноречиво свидетельствовал о понимании ею своей роли в государстве. «Удивляюсь, − писала императрица, − что вы остановили представление трагедии, как видно принятой с удовольствием всей публикой. Смысл таких стихов, которые вы заметили, никакого не имеет отношения к вашей государыне. Автор возстает против самовластия тиранов, а Екатерину вы называете матерью»37.

С 1785 г последовали длинные факты расследований, гонений, запрещений, как отдельных книг, так и писателей. Так началось дело против Новикова. Н.И. Новиков (1744-1818) сын среднепоместного дворянина, недолго служил в Измайловском полку. С 1769 г. организует издание сатирических журналов: «Трутень», «Живописец», «Кошелек». В своих изданиях Новиков не останавливался перед тем, чтобы называть конкретных объектов критики – «придворных господ, знатных бояр, дам, судей именитых и на всех»38, и именно ему принадлежит изречение: «Крестьяне такие же люди, как и дворяне»39. Екатерина в журнале «Всякая всячина» сама боролась с такими человеческими пороками, как жестокость (по отношению к крепостным), казнокрадство, взяточничество, но отстраненно, не называя конкретных имен с моралью – «не обижайте никого», «полюбовно мириться» с теми, кто вас обидел – сатирой в «улыбчевом духе». Новиков же описывал действительность порой закамуфлированным, но острым языком. Например, в одном из выпусков «Трутня» появляется сатирический портрет издателя «Всякой всячины» под именем «прабабки». Эта «пожилая дама» не знает русского языка, но «так похвалами избалована, что теперь и то почитает за преступление, если кто ее не похвалит», было не трудно в этом портрете узнать Екатерину. Наконец, терпение императрицы на пределе, она ужесточает цензуру. Журналы «Трутень» и «Живописец» были закрыты. В 1779 г. Новиков переезжает из Санкт-Петербурга в Москву, где берет в аренду на 10 лет университетскую типографию и создает прибыльную «типографскую компанию», после чего сумел организовать книжную торговлю в 16 городах России. С.Н. Глинка дал оценку его деятельности: «Умный, деятельный, предприимчивый Николай Иванович Новиков, далеко опередивший свой век изданием Ведомостей Московских, Живописца, других многоразличных книг и искусным влиянием на умы некоторых вельмож, двигал вслед за собою общество и приучал мыслить среди роскошнаго и сладострастнаго обояния»40. Пожалуй, масон Новиков первый во всеуслышание заявил, что Россия полна пороками. (P.S. Зато «истинное» православие молчало…)

В январе 1786 г. Екатерина приказывает допросить Новикова. В марте издается указ о запрещении содержателям вольных типографий печатать книги «наполненныя подобными странными мудрованиями, или лучше сказать сущими заблуждениями, под опасением, не только конфискования тех книг, но и лишение права содержать Типографию и книжную лавку, а при том и законнаго взыскания»41. В июле следующего 1787 г. Екатерина запрещает вольным типографиям печатать книги церковные. Немедленно были обысканы все книжные лавки, напечатанные книги опечатаны и сожжены, несмотря на то что это было противозаконно. В 1788 г. Фонвизину запрещено печатать журнал «Друг честных людей или Стародум». Издается указ не заключать московскому университету с Новиковым контракт на содержание им университетской типографии. Напуганная событиями французской революции в 1790 г. обрушивается на Радищева на его издание «Путешествие из Петербурга в Москву».

А.Н. Радищев (1749-1802) родился в Москве в семье помещика. Во время восстания Пугачёва крестьяне не выдали семью Радищева, спрятав их по своим дворам, что характеризует их человеческие качества. А. Радищев обучался в Пажеском корпусе, в 1766 г. в числе 12 одаренных детей был направлен в Лейпцигский университет, где все свое свободное время посвящал изучению работ французских просветителей. В 1771 г. возвращается на Родину, становится протоколистом Сената, военным прокурором. В 1775 г. выходит в отставку в чине секунд-майора, в 1777 г. – помощник управляющего, а затем управляющий таможней в Санкт-Петербурге. К времени издания «Путешествия» Радищев уже был известен читателям, причем в его некоторых публикациях имелись, по оценке Е.Р. Дашковой «выражения и мысли, опасные по тому времени», но пока все сходило с рук. В мае 1790 г., изданная за счет автора тиражом 600 экземпляров, без указания авторства выходит в свет «Путешествие из Петербурга в Москву». Цензура, не вникшая в содержание какого-то путешествия, распространенного в эту пору жанра, одобряет книгу, по выпуску быстро раскупающуюся. Книга доходит до Екатерины. Прочитав ее, императрица «с жаром о чувствительности» воскликнула, что автор «бунтовщик, хуже Пугачова», «мартинист» (т. е. масон, с его идеологией равноправия всех людей), увидела в книге «разсеивание Французской заразы, отвращение от начальства»42. Трагическая картина крестьянской жизни в книге вызвала в Екатерине притворное удивление. Она прекрасно знала негативное общественное мнение по поводу крепостничества, которой даже дала оценку специальная Комиссия, созванная в Москве еще в 1767 г., для составления нового Свода законов. Однако, не желая этого признавать открыто, она, пометками на страницах книги, которые затем передала Шешковскому, выразилась по поводу крестьянской жизни: «неспоримо, что лучшее судьбы наших крестьян у хорошего помещика нет во всей вселенной»43. В своей книге Радищев остро показал чудовищную аморальность сословного разделения общества, а эпиграфом он взял слова из поэмы Тредиаковского – «Чудовище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй»44 − намекая на сравнение русского царизма, его строя с огромным злобным псом.

В начале своей книги Радищев объявил о своем желании увидеть мир таким, каким он есть: «Я взглянул окрест меня – душа моя, страданиями человеческими уязвлена стала»45. Чужеземец в родной стране, он обнаруживает рабство, в котором живет крестьянство, питающее рабовладельцев-помещиков. «Звери алчные, пиявицы ненасытные, − обращается он к дворянам – рабовладельцам, включая в их число и себя, − что мы крестьянину оставляем? то чего отнять не можем, воздух. Да один воздух. Отъемлем нередко у него, нетокмо дар земли хлеб и воду, но и самый свет. – Закон запрещает отъяти у него жизнь. – Но разве мгновенно. Сколько способов отъяти ее у него постепенно! С одной стороны почти всесилие; с другой немощь беззащитная. Ибо помещик в отношении крестьянина, есть законодатель, судия, исполнитель своего решения, и пожеланию своему, истец, против котораго ответчик ничего сказать несмеет. Се жребии заклепаннаго во узы, се жребии заключеннаго в смрадной темнице, се жребии воля в ярме»46.

Автор «Путешествий» показал, что в России добрых помещиков нет, по крайней мере, он их не встретил в своем путешествии. И более того, помещик фактически приравнивается к положению вора, грабившего свой народ. «Богатство сего кровопийца ему непринадлежит. Оно нажито грабежом, и заслуживает строгаго в законе наказания. И суть люди, которые взирая на утучненные нивы сего палача, ставят его в пример усовершенствования в земледелии. И вы хотите называться мягкосердыми, и вы носите имена попечителей о благе общем. Вместо вашего поощрения к таковому насилию, которое вы источником государственнаго богатства почитаете, ознаменуйте его яко общественнаго татя [вора], дабы всяк его видя, нетолько не гнушался, но убегал его приближения, дабы незаразится его примером»47. Автор не уточняет, но сама подача своей мысли как бы намекает на неминуемую последующую расправу над своими угнетателями. «Сокрушим скипетр жестокости, которой столь часто тягчит рамена невинности; да опустеют темницы, и да неузрит их оплошливая слабость, нерадивая неопытность, и случай во злодеяние да невменится николе»48.

Еще нет никакого Маркса, а русские уже «потирают» руки, как они будут расправляться со своими хозяевами и всеми притеснителями. Поэтому марксизм станет лишь научным воплощением русской атмосферы злобности справедливости, оправданием крушения всего, что связано с культурой царизма, – православной церкви, дворянства, зарождающейся буржуазии.