Александр Атрошенко – Попроси меня. Т. III (страница 21)
23 марта Михаил Фёдорович послал Земскому собору свой первый указ, выразив в нём, что «у нас того и в мыслях не было, что на таких великих государствах быть» , он обращался затем к боярам и всяким чинам государства с требованием: «И вам бы… стоять в крепости разума своего, безо всякаго позыбания нам служить, прямить, воров царским именем не называть, ворам не служить, грабежей бы у вас и убийств на Москве и в городах и по дорогам не было; быть бы вам между собою в соединеньи и любви; на чем вы нам души свои дали и крест целовали, – на том бы и стояли, а мы вас за вашу правду и службу рады жаловать»183.
Затем, на приглашение собора поспешить государю своим приходом в Москву, Михаил Фёдорович отправил из Ярославля боярина князя Троекурова с запросом к членам собора: «К царскому приезду есть ли на Москве во дворце запасы, и послано ли собирать запасы по городам, и откуда надеются их получить… Бьют Государю челом стольники, дворяне и дети боярские, что у них дворцовыя села отписаны и государю от челобитчиков докука большая: как с этим быть; чтоб на Москве и по дорогам грабежей никаких не было. Дворяне и дети боярские и всякие люди с Москвы разъехались, – великому государю неизвестно, по вашему ли отпуску они разъехались, или самовольством?»184
На эти запросы собор отвечал, что он старается делать всё от него зависящее, хотя, в действительности, положение его было крайне затруднительным, ввиду общего оскудения и безначалия, царившего в стране.
8 апреля царь пояснил, что он медлит своим походом в Москву, ввиду её неготовности, и сообщал, между прочим, собору: «Сборщики, которые посланы вами по городам для кормов, в Москву еще не приезжали; денег ни в котором приказе в сборе нет… Атаманы и казаки безпрестанно нам бьют челом и докучают о денежном жалованьи, о своих и конских кормах, а нам их пожаловать нечем и кормов давать нечего… И вам бы, богомольцам нашим, и боярам, и окольничим, и приказным людям, о том приговор учинить… чем нам всяких ратных людей жаловать, свои обиходы полнить, бедных служилых людей чем кормить и поить…»185
17 апреля государь прибыл в Ростов, посылая сообщения в Москву: «А идем медленно затем, что подвод мало и служилые люди худы: стрельцы, казаки и дворовые люди многие идут пешком»186. 25 числа царь приказал сделать в походе, в селе Любимове, поверку стольникам, стряпчим и жильцам, назначенным для его охраны. Оказалось, что 42 человек нет. Михаил решил положить конец такому порядку вещей, являвшееся следствием общей распущенности Смутного времени, и послал в Москву приказ отобрать у нетчиков их поместья и вотчины в казну.
Тогда же, по приказу царя, бояре отправили отряд против Заруцкого. Атаман был настигнут под Воронежем, который ушёл туда, разграбив Рязанскую землю. «Он же многих Воронежцов побил и перелезе через Дон с Маринкою и пойде к Астрахани степью»187. Кроме Заруцкого, Михаила беспокоило и шведское присутствие на северо-западе. «А под Тихвину на Немец» – царь «посла воевод своих: князя Семена Васильевича Прозоровского, да Леонтья Андреевича Вельяминова со многою ратью»188.
Однако больше царя тревожили продолжающиеся грабежи и разбои казачества. 26 апреля в обители Троице-Сергиевой лавры Михаил и его мать призвали митрополита Казанского Ефрема и других членов собора, присоединившихся к «походу», говорили «с большим гневом и со слезами, что воры кровь христианскую льют безпрестанно; выбрали его, государя, всем государством, обещали служить и прямить и быть всем в любви и соединении, – а теперь на Москве, по городам и по дорогам грабежи и убийства; позабыв добровольное крестное целованье, воры дороги все затворили гонцам, служилых и торговых людей с товарами и ни с какими запасами не пропускают»189. Сознавая главную угрозу для себя со стороны казачества, «и государь и мать его, видя такое воровство, из Троицкаго монастыря идти не хотят, если всех чинов люди в соединение не придут и кровь христианская литься не перестанет»190.
28 апреля Михаил Фёдорович послал собору грамоту. «Писал к вам государь много раз, чтобы у вас на Москве, по городам и по дорогам убийств, грабежей и никакого насильства не было; а вот 23 апреля приехали к Государю на стан в село Сватково дворяне и дети боярские разных городов переграблены до-нага и сечены… и на дороге, на Мытищах и на Клязьме, казаки их перехватили, переграбили, саблями секли и держали у себя в станах два дня, хотели побить, и они у них, ночью, развязавшись, убежали… Писали к государю из Димитрова приказные люди, что прибежали к ним из сел и деревень крестьяне жженые и мученые огнем; жгли их и мучили казаки»191.
Промедление государя с прибытием в Москву заставило собор 30 апреля решить отправить посольство с выборными из всяких чинов «бить челом» царю, чтобы «он умилосердился над православными христианами, походом своим на Москву не замешкал; а про воровство про всякое митрополит и бояре заказ учинили крепкий, атаманы и казаки между собою уговорились, что два атамана через день осматривают каждую станицу, и чье воровство сыщут, тотчас про него скажут и за воров в челобитчиках быть не хотят»192. Челобитье это, подкреплённое просьбой вождей ополчения, Трубецкого и Пожарского, которые смиренно просили государя, «чтобы им видеть твои царские очи на встрече», возымело своё действие.
Царь ожидал от Земского собора восстановления государственных средств и порядка, чтобы принять государство в своё управление. Руководители собора делали, что могли, но всем собором «били» государю челом, чтобы он сам «шёл к Москве вскоре», в нём видели тот необходимый центр, вокруг которого сложится правильная государственная работа. Не прошло двух месяцев со дня избрания и соборное правительство уступило место царской думе, а Земский собор стал распадаться; отдельные элементы его потянулись к царю и, прежде всего, московские служилые люди – стольники, стряпчие, дворяне большие, а за ними весь «из городов выбор» дворянский уже в апреле собрались при государе; иные и по деревням разъехались. И постепенно, ряд дел, назначение воевод, раздача поместий и др. начинает вершить государь, ещё находясь в походе.
1 мая Михаил Фёдорович с матерью прибыли в село Тайнинское, а на следующий день последовало их торжественное вступление в столицу. «Царь же государь и великий князь Михайло Федорович всеа Русии приде под Москву. Люди же Московского государства встретоша ево с хлебами, а власти и бояре встретоша за городом со крестами. И прииде государь к Москве на свой царский престол в лето 7121 [1613] году после Велика дни в другое воскресение Святых жен Мироносиц. На Москве же пали бысть радость велия, и пеша молебны»193. Михаил и мать его присутствовали на молебне в Успенском соборе, приняли благословение от митрополита и архиепископов. После этого царь отправился в свои покои – золотую палату и две маленькие комнаты Ивана Грозного. Марфа Ивановна поселилась в Вознесенском монастыре. Это всё, что смогли отремонтировать бояре. (Ранее Михаил желал поселиться в палатах царицы Ирины Фёдоровны, а для матери приказывал приготовить хоромы царя В.И. Шуйского).
По примеру Фёдора Ивановича Михаил Фёдорович решил венчаться в канун своего дня рождения, 11 июля 1615 г. (12 июля ему исполнилось 17 лет), причём, чтобы не было никаких обид и пререканий, он указал «для своего царскаго венца, во всех чинах быть без мест»194. 10 июля по всем церквам были отслужены всенощные.
Образцом для церемонии стал чин венчания того же Фёдора Ивановича. Отличие было лишь в том, что Михаила, из-за отсутствия патриарха, венчал старейший из русских архиереев, Казанский митрополит Ефрем, а в церемонии принимали участие многие светские лица. «А венчал ево государя царским венцом – рассказывает летописец, – Казанский митрополит Ефрем и все власти Московского государства. А в чинах были бояре: с каруной и осыпал [золотыми деньгами] боярин князь Федор Иванович Мстиславской, с скифетром боярин князь Дмитрей Тимофеевич Трубецкой, с шапкою – Иван Никитич Романов, с яблоком – Василий Петрович Морозов. По царское платье ходил на Казенный двор князь Дмитрей Михайлович Пожарский да казначей Никифор Васильевич Траханиотов. И как платье принесли в палату в золотую и в Соборную церковь платья послаша з боярином Васильем Петровичем Морозовым да с казначеем с Никифором Траханиотовым, а с яблоком был боярин князь Дмитрей Михайлович Пожарский»195.
После венчания все были приглашены на торжественный стол, так же как и в последующие два дня. Сразу после венчания Д.И. Пожарский получил боярский чин, а 12 июля, в день своего ангела, государь пожаловал Кузьму Минина в думные дворяне, что давало ему право, наряду с боярами, окольничими и именитыми людьми Строгановыми писаться с «ичем», после чего он стал прозываться Козьмою Миничем Сухоруким.
«Это и было торжеством справедливости и великою почестью для пожалованных… – Говорит И.Е. Забелин, по мысли которого царь ничего сделать больше не мог. – Наперекор желаниям даже самого государя, и Трубецкой, и очень многие другие бояре везде должны были первенствовать перед Пожарским. Однако и то было великим делом, что на коронации он держал по чину третью регалию [принадлежность торжественного царского облачения], весьма знаменательную, державу, яблоко владомое, великодержавное. Первую регалию – корону [шапку Мономаха] держал дядя царя, Ив. Никит. Романов, с которым было заспорил о месте Трубецкой, но был остановлен царем, который ему сказал, что действительно Романов меньше тебя Трубецкого, но он мне по родству дядя, и потому быть вам без мест… Трубецкой держал вторую регалию – скипетр. Спор Трубецкого о месте очень ясно свидетельствует, что здесь люди занимали между собой свои почётные места, не по личным заслугам и достоинствам, а по заслугам и достоинству своего рода. Если бы Пожарский был великороднее Трубецкого, он занял бы место почётнее. И не один Трубецкой первенствовал в это время перед Пожарским. Выше его стоял и подручный его воевода по ополчению, боярин Василий Петр. Морозов…»196 В этом высказывании историк оправдывает Михаила утверждением, что он ничего не мог поделать в данной ситуации и поэтому Пожарский, заслугой которого произошло освобождение страны, должен был оставаться на третьих ролях. Однако историка не смутила ловкая выборочность «без мест», которое, конечно, легко могло относиться ко всем трем лицам.