Александр Атласов – Своя игра по чужим правилам (страница 24)

– Это плохой путь? – спросил Славка.

– Это трудный путь, – сказал батюшка. – Не плохой, не хороший. Трудный. Потому что предприниматель – он один. За ним нет армии, нет министерства, нет профсоюза. Только Бог и его собственная голова. И ещё – умение договариваться. С властью, с конкурентами, с бандитами. А бандиты, между прочим, тоже продукт рынка. Товар, услуга, крыша. Тоже будут продавать и покупать.

Мы молчали. За окном церкви шумели пальмы, где-то лаяла собака, пахло бензином и океаном. Абсолютно мирный, обычный, благополучный американский день.

– А культура? – вдруг спросил я. – Что будет с культурой?

Отец Ефимий усмехнулся. Усмешка вышла горькая.

– Культура? А культура будет жевать жвачку. Криминал, секс, насилие. Потому что это продаётся. Это легко продаётся, это легко усваивается, это не требует от потребителя ни ума, ни образования, ни душевной работы. Книжные магазины будут завалены детективами и любовными романами. Кинотеатры – боевиками и порнографией. Театры закроются, потому что на Шекспира никто не пойдёт, когда есть сериалы. И это будет длиться не год, не два – десятилетия. Пока не наступит пресыщение. Пока самые стойкие не скажут: довольно, мы хотим другого. Но кто эти стойкие? Где они? Их надо вырастить. А растят – в семье, в школе, в храме. Если храм будет занят стенами, а не людьми, – не вырастят.

Он перевёл дух. Пальцы его теребили чётки.

– Я не хочу вас пугать, – сказал он тише. – Я хочу, чтобы вы понимали. Вам предстоит жить в эпоху, когда всё перевернётся. Не в первый раз Россия переворачивается, и не в последний. Но у вас есть преимущество: вы знаете, что так было не всегда. А ваши дети, которые родятся в 90-е или нулевые, они уже не будут знать другой жизни. Для них рынок, потребление, реклама – это норма. Как для нас – воздух. Они не заметят, как станут рабами вещей, если вы не научите их быть свободными.

Тимур хмыкнул:

– Свободными? При капитализме? Батюшка, вы как-то странно говорите. Свобода – это и есть капитализм. Каждый выбирает, что хочет.

– Каждый выбирает то, что ему предложат, – поправил отец Ефимий. – А предложат ему обычно двести сортов сыра, сто моделей телевизоров и один смысл жизни. Потребительский. И он будет думать, что это и есть свобода. Потому что не с чем сравнивать.

Он посмотрел на нас долгим взглядом.

– Церковь, – сказал он, – это не стены. Церковь – это люди. Мы здесь, в Америке, это знаем хорошо. Нас мало, мы чужие, мы говорим по-сербски в чужой стране. Нас не понимают, нас не любят, нас часто презирают. Но мы держимся. Потому что у нас есть вера и есть община. А у вас, в России, общину разрушили семьдесят лет назад. Коллективизация, индустриализация, лагеря, города-миллионники, где люди живут в бетонных коробках и не знают соседей по лестничной клетке. Вам её предстоит строить заново. И это труднее, чем построить Храм Христа Спасителя.

Он замолчал. Мы молчали тоже. Пластиковые стаканчики остыли, чай стал тёплым и горьковатым.

– А ещё, – добавил отец Ефимий, глядя куда-то в угол, – будут предательства. Близкие люди будут предавать вас из-за денег, из-за наследства, из-за зависти. Друзья, которым вы доверяли, станут врагами. Родные братья перестанут разговаривать. Это самое страшное в эпоху перемен. Не нищета, не голод, не безработица – это пережить можно. А вот когда тот, с кем ты вырос в одном дворе, продаёт тебя за тридцать сребреников, – это ломает душу. Исцелить такую поломку может только время и только Бог.

– Вы говорите так, будто знаете, – сказал Славка. – Будто сами через это прошли.

– Через многое прошёл, – тихо ответил батюшка. – И через войну, и через изгнание. Мой отец ушёл из Белграда в 45-м, когда пришли Тито. Он думал – на месяц, на два. Оказалось – навсегда. Я родился уже здесь, в Калифорнии, выучил сербский как иностранный, женился на американке. Меня крестили тайно, потому что в нашей семье все были православные, а вокруг – протестанты. Я выучил церковнославянский, потому что отец заставлял. Я стал священником, потому что понял: если не я, то кто? Но каждый день я думаю о той церкви, где крестился мой отец. Она стоит до сих пор, я видел фотографии. Только службы там нет. И неизвестно, будет ли.

Он перекрестился.

– Простите, ребята. Я не хотел вас расстраивать. Вы приехали в Америку, вы заработали первые деньги, у вас всё впереди. Вы молоды, у вас есть образование, у вас есть энергия. Вам кажется, что жизнь только начинается и она будет прекрасна. Так и должно казаться. Я не отнимаю у вас этой радости. Я только прошу: помните. Помните, что стены – это не главное. Что деньги – это не главное. Что успех – это не главное. Главное – душа. Ваша душа и душа вашего ближнего. Не дайте рынку продать её. Не дайте времени её растворить.

Он встал. Ряса его мягко шелестела.

– Пойдёмте, я покажу вам наш храм. Он маленький, бедный, мы его своими руками строили двадцать лет. Но здесь есть частица Сербии, частица старой России, частица той веры, которую нельзя купить и нельзя продать.

Мы встали. Я оглянулся на пластиковые стаканчики, на дешёвую скатерть, на потёртое кресло. И вдруг с острой, почти физической ясностью понял: этот человек, этот чужой батюшка в чужой стране, говорит нам правду. Неудобную, страшную, нежеланную – правду. А мы, дураки, приехали сюда за чизбургерами и закатами, думая, что главное – это успеть, заработать, вырваться.

– Отец Ефимий, – сказал я. – А как нам? Как нам не потеряться?

Он обернулся. В глазах его мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое.

– Молитесь, – сказал он просто. – Не умеете – учитесь. Ходите в храм, даже если непонятно, даже если скучно, даже если стыдно. Помогайте тем, кто слабее. Не проходите мимо чужой беды. Помните, что вы – русские, что за вами – тысяча лет православной веры. Её пытались убить, но она выжила. И вы выживете, если будете держаться друг за друга и за Бога.

– А если не получится? – спросил Тимур.

– Получится, – сказал отец Ефимий. – Господь не оставляет своих. Даже когда кажется, что Он далеко. Он всегда рядом. Просто мы не всегда умеем Его услышать.

Он благословил нас. Трое неловких парней в болоньевых куртках склонили головы под его узкой сухой ладонью. И вышли на солнечный калифорнийский свет, щурясь, как после долгой ночи.

…Мы улетели через две недели. Обменяли доллары на рубли по курсу четыреста, купили матерям по шубе (потом выяснилось – искусственный мех, но смотрелось богато), отцу – видеомагнитофон «Панасоник», себе – по кожаной куртке. Вернулись в Москву, в ноябрь, в слякоть, в бесконечные очереди у ларьков. Я поступил на бизнес-курсы, потом бросил, пошёл в коммерцию. Тимур открыл свою фирму по продаже оргтехники. Славка уехал в Германию по контракту, потом в Канаду, потом обратно, сейчас живёт в Питере, занимается логистикой. Все живы, все при деньгах, все при квартирах и машинах.

Но слова отца Ефимия я помню до сих пор.

В 98-м, когда грянул дефолт и моя контора лопнула, оставив мне долги на два годовых оклада, я вспомнил его тихий голос: «Самое трудное только начинается». В 99-м, когда сосед по лестничной клетке, с которым мы росли, подал на меня в суд из-за метров в коридоре, вспомнил: «Близкие люди будут предавать из-за денег». В 2000-м, когда хоронили маму, и я впервые за десять лет зашёл в церковь, чтобы поставить свечку, вспомнил: «Молитесь. Не умеете – учитесь».

Храм Христа Спасителя достроили. Он стоит теперь в центре Москвы, огромный, златоглавый, красивый. Там служат патриаршие службы, там бывают президенты, там снимают телепередачи. Людей – тьма.

Но бассейн, говорят, многие до сих пор вспоминают с ностальгией.

Отец Ефимий умер в 2008-м. Мы узнали об этом случайно, от Тимурова родственника, который всё ещё жил в Лос-Анджелесе и иногда ездил в ту самую церковь. Похоронили его на сербском кладбище, под кипарисами, рядом с отцом. Могилка скромная, крест деревянный, табличка: «Протоиерей Евфимий. 1946—2008. Прости и помяни, Господи».

Мы собрались втроём, выпили по рюмке, помянули. И долго сидели молча, каждый думая о своём.

…В интересное время живём. Только интересного так много, что порой не продохнуть. А батюшка тот оказался прав: стены – не главное. Главное – чтобы было кому в этих стенах молиться. И чтобы было за что.

Вот и всё, пожалуй.

Глава 31

Ещё одна свалившаяся с неба неделя в Калифорнии – по бизнесу ноль. Нового не услышали ни от кого. Зато съездили в Диснейленд. Впервые увидел в Америке очереди. Длинные. Народ стоял за билетами по 150 баксов, как у нас когда-то за дефицитом. Внутри – мини-коммунизм. Вход на аттракционы бесплатный. Но везде толпы. И тут тоже очереди к популярным аттракционам. Американцы терпеливо ждали. Не ругались, не матерились, не лезли. Нетерпеливые уходили туда, где пусто. Терпеливые выстаивали до конца. Персонал в костюмах сказочных героев развлекал детей. Конфликтов не видел. Алкоголь не продавали. Атмосфера праздника. Все работало как часы. Кафе, музыка, шоу, туалеты, что тоже немаловажно. Зашёл в туалет справить малую нужду. После писсуара подхожу к умывальнику, а у крана нет ручек холодной и горячей воды. Как абориген из Австралии, ощупываю кран в поисках нужных ручек. Не нахожу хоть ты тресни. Верчу головой по сторонам. Вижу, у всех вода из кранов течёт, только у меня с этим проблема. Потом осенило. Кран на фотоэлементах. Поднёс руки ближе к носику крана и вода потекла. Вот темнота необразованная. А всё туда же – в бизнес. Вечером – световое шоу. Народ остался поглазеть. Зря что ль 150 баксов заплатили за вход. Мы тоже. Американские горки, водопады, динозавры, космические корабли. Всё классно. Мечты сбываются. Но сказка к концу дня кончалась. Завтра наступит другая реальность. Жизнь без прикрас, с проблемами, с борьбой за место под солнцем, часто жёсткой и бескомпромиссной. Тут же везде – Голливуд с киношной подкладкой. Толпы американцев пёрли сюда, чтоб отвлечься, окунуться в кино, на минуту почувствовать себя героем блокбастера, забыть свою жизнь. На время.