Александр Атласов – Своя игра по чужим правилам (страница 23)
Встретились в торговой палате. Брайен – местный бизнесмен. Опыт международной торговли. С Россией – нет. Задал вопросы про наш бизнес дома. Покопался. Потом сказал прямо:
– Джентльмены, вы – мелкая фирма. Капитала маловато. Тут вам будет туго. Карманы не те. Завязаны на банковские кредиты. Маневр – нулевой.
Точно. Профессионально. Впечатлил.
Мы уперлись: на чём же нам в таком случае сосредоточиться? Что из России возить сюда? Что американцам нужно?
Брайен оживился:
– ТНТ. Тринитротолуол. СССР был крупнейшим в мире производителем взрывчатки. Вспомните Нобеля. Разбогател в России на динамите. Почему бы не повторить?
Звучало как издёвка. Но он не шутил. Был серьёзен. Мы смотрели на него, как бараны на новые ворота.
Он развивал мысль, будто учил:
– Найти производителя ТНТ в России. Канал прямых закупок. Без посредников. Заинтересовать выходом сюда на американский рынок. Оформить лицензии на экспорт. Договориться о финансировании. Продумать логистику. Если всё проработаете – контрагента тут найдёте без проблем.
Идея здравая. Аргументы – железные. Но как подступиться? Где наша обувная фабрика в Пирове, а где – ТНТ? Шаги нужны нестандартные. Сможем ли? Потянем ли?
Глянул на Славку и Артура. На их лицах – борьба. Беспечность, что прилипла к ним в Штатах, испарилась. Остались озадаченность, напряжение. Лбы в складках. Ненадолго. Америка действовала на них как наркотик. Расслабляла. Дома – выдумщики, решительные сорвиголовы. Тут, в калифорнийской теплице, расслабились конкретно.
Возвращение домой через неделю не радовало. Снова впрягаться в жесткую текучку. Зарабатывать. Отвечать, если что-то не так. Суровая российская действительность маячила впереди. Нырять с головой в эту мутную реку. Плыть против течения. Работать руками, ногами, головой. Выныривать – и снова в круговерть. Бизнес по-русски. Как всегда.
Смотрел на них. Подозревал – духу поубавилось, пока прохлаждались тут на всём готовом.
Через день Артур объявил:
– Звонил домой. Жене сказал – задержусь на месяц.
Причина – проработка «перспективного» проекта. Какого – мне было ясно. Элен отпускать Артура, пригретого на её груди, не хотела. И он не хотел. Вот и выдумали проект. Повод остаться.
Мое дело – сторона. Славка новость воспринял без удивления. Возражений – ноль. Он давно заметил – Элен к Артуру дышит неровно.
Лирическое отступление
ОТЕЦ ЕФИМИЙ. ОСЕНЬ 1992-ГО
Рассказ, услышанный в Сербской православной церкви близ Лос-Анджелеса,
записанный много лет спустя, когда слова его сбылись почти все до единого.
Тот октябрьский день 1992 года отложился в памяти странным холодком меж лопаток. Вроде бы Калифорния, солнце, пальмы, океан где-то за холмами, а мы сидели в полуподвальном помещении сербской церквушки, пили чай из пластиковых стаканчиков и слушали человека в чёрной рясе, который говорил нам то, во что совершенно не хотелось верить.
Мы – это Артур, Славка и я. Три друга из Москвы и Ближнего Новгорода, три переводчика, три счастливчика, которые ухитрились в 92-м году, когда страна разваливалась на куски быстрее, чем «Жигули» на колдобинах, заработать по две тысячи долларов и рвануть в Америку. Первые заработанные деньги. Первый выезд за бугор. Первая эйфория.
Сейчас, спустя тридцать с лишним лет, я понимаю, как мы были смешны в наших болоньевых куртках, с нашивками «СССР», купленными на рынке в Измайлове за пять баксов, с неистребимым запахом «Охотничьих» сигарет, въевшимся в пальцы. Тогда же нам казалось – мы покорители мира. Мы, бывшие школьные учителя, которые полгода назад получали зарплату макаронами и стиральным порошком, а теперь сидим в кафе на Санта-Монике и заказываем чизбургеры, тыча пальцем в меню. Мы сделали это. Мы вырвались.
В Лос-Анджелес нас пригласил сын дальнего родственника Артура по жене, эмигрировавшего ещё в 49-м, работавший менеджером в какой-то конторе, носивший галстук-бабочку и говоривший «окей» через слово. Он встретил нас и повёз показывать океан. А на третий день сказал:
– Ребята, тут у сербов есть батюшка, отец Ефимий. Он из старой эмиграции, ещё дед его из Белграда в сорок пятом уехал. Вы сходите, он просил передать, что будет рад русских ребят повидать.
Мы переглянулись: церковь? Мы? Комсомольское прошлое, разумеется, у каждого было разное, но общее – отсутствие. Крещёные мы были, правда, бабушками втайне от родителей. Я свою бабушку помню: худые пальцы, тёмный платок, икона Николы Угодника в углу, которую она прятала за шторкой. Но чтобы сознательно, взрослыми… Нет, такого не было.
– Надо сходить, – вдруг сказал Славка. – Человек просит. Не чужие.
Отец Ефимий служил в маленькой сербской церкви на окраине. Мы долго плутали на арендованной Тимуровым родственником «Тойоте», сверялись с картой, ругались, но нашли. Белое здание с синим куполом, кипарисы, тишина. Внутри пахло ладаном, воском и ещё чем-то неуловимо домашним – печёным хлебом, что ли. Батюшка ждал нас в притворе, сидел на складном стуле, читал книгу в потёртом кожаном переплёте.
Он поднял голову. Я запомнил его лицо – тонкое, бледное, с глубокими морщинами у рта, с глазами того особого выцветшего голубого цвета, какой бывает у людей, много глядевших на море или в небо. Седая борода, седые волосы, собранные в хвостик. На вид – лет шестьдесят, хотя потом оказалось, что всего пятьдесят два.
– Здравствуйте, ребята, – сказал он по-русски почти без акцента, лишь чуть растягивая гласные. – С приездом. Садитесь, чай будем пить. Чай у меня хороший, из Сербии, мать присылает.
Мы сели. Чай и правда был хорош – травяной, с мятой и липой, пахучий, успокаивающий. Батюшка разливал его в такие же пластиковые стаканчики, какие мы видели на каждой заправке, и от этого контраста – древняя церковь, ряса, ладан и пластик, одноразовая посуда – становилось немного не по себе. Как будто время сдвинулось.
– Ну, рассказывайте, – сказал отец Ефимий. – Как там Москва? Я не был тридцать лет. Всё собираюсь, да не судьба.
Мы рассказывали. Сбивчиво, взахлёб, перебивая друг друга. О том, что теперь можно. О том, что в храмах – очереди на Крещение, что батюшек приглашают в школы, что в центре Москвы Лужков начал строить Храм Христа Спасителя заново – прямо на месте бассейна «Москва», представляете, отец Ефимий? Бассейн снесли, котлован роют, говорят, за три года управятся. О том, что Ельцин подписал закон о свободе совести, что теперь никакого гонения, никакого безбожия, что…
– Погодите, – батюшка поднял руку. Ладонь у него была узкая, длиннопалая, с обручальным кольцом на безымянном пальце. – Погодите, ребята. Вы торопитесь.
Мы замолчали.
– Храм Христа Спасителя, – сказал он задумчиво. – Я читал. Знаю. Доброе дело, великое дело. Только вы поймите: стены – это не главное. Стены можно возвести за три года, за пять, за десять. А души? А души, которые за семьдесят лет безбожия выросли в пустоте? Их за три года не отстроишь.
Он помолчал, отпил чаю.
– Вы думаете, сейчас всё будет хорошо. Власть перестала гнать церковь, значит, народ повалит в храмы, значит, Россия станет святой, значит, все беды позади. Так?
Мы неуверенно кивнули. Примерно так мы и думали. Примерно так говорили тогда все – и газеты, и телевизор, и новые русские политики, наперебой крестившиеся на камеру.
– А я вам скажу, – отец Ефимий поставил стакан на подлокотник кресла. – Я вам скажу то, что вы не хотите слышать. Самое трудное – только начинается.
Он посмотрел на нас по очереди. Тимур ёрзал, Славка застыл с поднесённым ко рту стаканом, я, кажется, перестал дышать.
– Вы приехали в Америку, – продолжал батюшка. – Вы смотрите на эту страну и думаете: вот оно, счастье. Деньги, вещи, машины, свобода. У вас сейчас эйфория, это нормально, это пройдёт. А что останется? Рынок. Вы знаете, что такое рынок? Вы думаете, рынок – это когда всё есть и всё доступно. А я вам скажу: рынок – это когда всё продаётся и всё покупается. И главное, что продаётся и покупается в таком мире, – это человек.
Он говорил тихо, без нажима, без пафоса. И от этого слова его врезались, как стамеска в сырое дерево.
– У вас сейчас в России провозгласили реформы. Гайдар, Чубайс, молодые реформаторы. Они говорят: рынок всё отрегулирует сам. Не верьте. Рынок ничего не регулирует, кроме одного: он перераспределяет богатство в пользу тех, у кого оно уже есть. Это закон. В Америке он работает сто лет, у нас в Сербии – пятьдесят. У вас он начнёт работать завтра. И богатые станут богаче, а бедные – беднее. Вы думаете, у вас теперь демократия? Нет, у вас теперь плутократия. Власть денег.
Тимур не выдержал:
– Батюшка, но ведь иначе нельзя! Социализм провалился, это все видят. Надо же что-то делать. Нельзя жить по-старому.
– Можно, – спокойно ответил отец Ефимий. – Но трудно. А по-новому – легко. Очень легко продать свой труд. Очень легко продать свои мозги. Очень легко продать свою совесть. Рынок – он для этого и создан. Чтобы легко было. А вы подумайте: легко – это всегда хорошо? Лёгкие деньги – они быстро уходят. Лёгкая слава – быстро забывается. Лёгкая жизнь – она не ваша, вы её не строили.
Он снова помолчал, поправил крест на груди.
– Вот вы – переводчики и учителя. Вы умеете преподавать, переводить, выражать свои мысли на английском. Кто будет платить вам за это в новой России? Заводы стоят, наука не финансируется, академические институты продают оборудование, чтобы платить зарплату. Вы скоро столкнётесь с выбором: либо торговать на рынке китайскими кроссовками, либо ехать на заработки туда, где ваш труд оценят. В ту же Америку. Или – стать предпринимателями. Это третий путь.