Александр Антонович – Многосемейная хроника (страница 13)

Давно уж он не испытывал такого слияния потребности и возможности, которое ощущал, работая над этой доской. И на обеденный перерыв не пошел, и всего две папироски-то и выкурил. Так что уже к четвертому часу вечера, смахнул он мраморную крошку рукавом и, радуясь легкости получившегося шрифта, прочитал:

В ЭТОМ ДОМЕ

с 1914 по 1954 год

ЧЕСТНО ЖИЛА

БОГОМОЛЬНАЯ СТАРУШКА

АВДОТЬЕВНА

(урожденная ЛУИЗА фон КЛАУЗЕРИЦ)

И остался Заслонов своею работой очень доволен.

Этим же вечером состоялось открытие мемориальной доски, на котором присутствовали А. Н. Заслонов, Н. Ф. Бечевкин и еще два мальчика из соседнего двора.

Но сколько ни сидел потом Заслонов у окна, ожидая, что хоть кто-нибудь из спешащих мимо людей остановится и узнает, что еще совсем недавно жила на белом свете хорошая старушка Авдотьевна – просто прочтет и ничего более, сколько ни ждал этого подселенец, так и не дождался.

Только однажды, отбившийся от посещения музея Революции, интурист остановился у доски и не только прочитал, но даже и сфотографировал зачем-то.

Шпион, наверное…

Первое время после смерти Авдотьевны, думал он вернуться на родину, где, правда, не только дома, но и могилки родной не было, да воздух повыше. Или, может быть, просто память о воздухе?! Да однако, не поехал – переболел гриппом и раздумал.

И зажил Заслонов какой-то неинтересной механической жизнью: ходил на работу, покупал продукты, ел, спал, уже совершенно безбоязненно, даже не открывая форточки, курил, да масло в лампадки подливал, фитильки менял, словом, обслуживал, никак душою не напрягаясь. И вопросов мировых у него уже никаких не было. Не то чтоб ответ какой нашелся, а просто стали казаться те прежние вопросы какими-то пустячными и не заслуживающими внимания, а для того, чтобы новые вопросы придумать – жить надо…

Так и лето наступило.

В июне месяце по дому № 35 прошла какая-то комиссия. Сверху донизу. Она заходила в каждую квартиру, брезгливо морщась поводила носами, что-то чиркала в блокнотах и ни на какие вопросы встревоженных жильцов не отвечала. Но, несмотря на это загадочное молчание, не успела комиссия отбыть восвояси, как по дому распространился слух, перешедший к вечеру в полную убежденность:

– Выселять будут, – говорили одни.

– Выселять и всем давать отдельные квартиры, – добавляли другие.

Правда, насчет отдельных квартир шли бурные дебаты, потому что группа оголтелых пессимистов говорила, что "да, выселять, конечно, будут, но не в отдельные квартиры, а за 101-й км".

На народный вопрос:

– За что? – пессимисты делали ладошкой и отвечали, – найдут за что.

На такой ответ возражать было нечего и потому на следующий день дом частично запил.

Не участвующие в запое пытались организовать мирное шествие в домоуправление, но им напомнили про 9-е января и поборники демократии распались на фракции, частично присоединившиеся к уже принявшим решение.

А когда до получки оставалось три дня и все были друг у друга в долгах и выхода никакого не видели, пришел, наконец, управдом и сказал:

– Будем выселять.

– Куда? – вскричал испуганный народ.

– Далеко, – сказал управдом. – В Черемушки.

Тут народ приготовился было обрести второе дыхание, и обрел бы, если бы управдом не объяснил, где эти Черемушки есть. Оказалось, что не так уж и далеко – на трех автобусах, а потом еще немного пешком.

– Автобусы не междугородние? – спросил дотошный Копыткин и успокоился, услышав твердое "Нет!"

Ни в спорах о судьбе дома, ни в частичном запое Заслонов участия не принимал. Не интересовало его это все. Совсем не интересовало. И только когда соседи начали с ордерами приходить, рассказывать об ужасах, пережитых в исполкоме, и совета по поводу мебели спрашивать, решил Заслонов все же сходить в исполком. Отпросился на работе и пошел.

Явление подселенца вызвало в исполкоме всеобщее удивление и в первую очередь удивление самого Заслонова, потому что оказалось, что никакого Заслонова Алексея Никаноровича 1920 года рождения в квартире № 47 дома № 35 по Взвейскому проспекту не значится.

– Живу я там, – наивно сказал Заслонов и, словно дитю малому, повторил очкастенькой. – Живу.

– Нет, – просто сказали ему.

– С 1945 года, даже с 44-го живу, – обратился к фактам подселенец.

– Не может быть, – ответили ему.

– А где же я живу? – уел тогда очкастенькую Заслонов.

– Этого мы не знаем и знать не хотим, – ответили ему. – А в квартире № 47 вы не живете.

– Живу! – начал нервничать Заслонов. – Соседи подтвердить могут.

– Соседи нам не указ, – ответили ему. – А вы аферист.

– Я?! – возмутился Заслонов. – Я не аферист, а фронтовик и ранение имею.

– Куда? – спросили его, наклонив голову набок.

– В пятку, – честно сказал Заслонов.

– Вот-вот! – сказали ему с нехорошим выражением лица.

– Что – "вот-вот"? – напрягся Заслонов.

– В пятку!.. – ехидно ответили ему и тут ощущение жизни вновь вернулось к Заслонову и поэтому он начал стучать подкованными ногами и не то чтобы кричать, а скорее в голос входить.

И очкастенькая испугалась:

– Мы все выясним, – сказала она. – Не волнуйтесь. А то милицию вызовем.

Но Заслонов ничего уже не слышал и потому пришлось ему возвращаться из исполкома не на трамвае, а на черном воронке, слушая краем уха сопровождавшего его сержанта.

– Каждый день, – жаловался сержант, – человек по пять из этого исполкома забираем. Кого потише – вроде тебя – домой отвозим, тех, которые права свои знают – к нам в отделение, ну а слабеньких, понятно, – в больницу. Каждый день. Ну ладно бы – хулиганы или там пьяницы… Вчера вот с академиком дрался. Силы-то в нем никакой, но цепкий – жуткое дело…

Под такие разговоры и приехал подселенец домой.

– Ну как? – спросила его Мария Кузминична.

– Да ну их, – махнул рукою Заслонов. – Подождать велели, – и ушел к себе.

Дни шли за днями и складывались в недели. Из недель сами собой получались месяцы. Заслонов регулярно пил на проводах и новосельях, пока, наконец, не остался в квартире совершенно один.

И как ни противно было ему думать о встрече с очкастенькой, надо было идти в исполком. Запасся подселенец бумажкой, по которой он в Москву прибыл, на всякий случай побрился и пошел. Целый день до самого позднего вечера просидел он в издерганной очереди, пока, наконец, не вызвали.

То ли перевыборы произошли, то ли еще что случилось, но на месте очкастенькой сидел худенький востроносый хлопец с хитрыми глазами и молчал.

– А где эта?.. – спросил от сильного удивления Заслонов, мучительно пытаясь вспомнить, отдавал ли он в этом году за что-нибудь свой голос или нет еще, но так и не вспомнил.

– В отпуске, – сказали ему.

– Ну ладно, – успокоился Заслонов, – и хорошо.

Но ничего в этом хорошего не было, потому что только он заикнулся, что живет в доме № 35 по Взвейскому проспекту, как прервали Заслонова простым словом:

– Нет!

– Что – "нет"? – не понял Заслонов.

– Нет такого дома, – сказали ему и начали бумажки по столу двигать.

– Но я же живу там, – продолжал настаивать подселенец, чувствуя, что будет домой возвращаться в черном воронке.

– Этого не может быть, – сказали ему.

– Живу! – упрямо крикнул Заслонов.