Александр Аннин – На сто первой версте (страница 62)

Бабушка уходит.

Я один среди ночи непроглядной. Тишина тикает часами за тонкой перегородкой. Лежу и до звона вслушиваюсь в темноту – не идут ли бандиты за иконами? Страшно. Особенно сильно забирает жуть, когда я смотрю в безжизненные проемы за стеклом киотов. Пусто там, нет ни Бога, ни Божьей Матери, ни святых… Никто не поможет, не заступится в случае чего.

Утром я проснулся, а бабушки не было. Я вспомнил, что она еще с вечера собиралась пойти в церковь второй раз – к утренней службе.

Потянулся.

За окном разливалось весеннее солнышко – не обманула нас Пасха, сдержала обещание, что будет Светлый день! Я накинул на себя кой-какую одежонку и в сени потрусил, в туалет.

Толкнул обитую войлоком дверь, увидел столбы солнечного света, косо падавшие в сени через окно. В широких лучах играли пылинки.

И тут возле двери на крылечко, под керогазом, который бабушка уже выставила в сени из кухни – «тёпло уже, будем в сенях еду варить», что-то завозилось с деловитым сопеньем. Большое что-то завозилось! Я замер от страха.

А из-под того столика, на котором керогаз стоял, неспешно, вразвалочку вывалился… он, наш Крыс! Я так ждал этой встречи, но сейчас был не рад тому, что увидел.

Грузно переваливаясь на передних лапах и вихляя толстым задом с рыжими подпалинами, Крыс ковылял неспешно, плюхался низким брюхом о половики в лучах солнечного света. Под его лоснящейся, рыжевато-серой шкурой перекатывались волны подкожного жира, складчатая холка топорщилась толстыми короткими волосками щетины. Бесцветный, полупрозрачный хвост, подрагивая, волочился за этим жутким чудовищем.

Крыс наискось пересекал пространство сеней, направляясь к темному прогалу под чуланной дверью. Он нисколечко не боялся меня, он меня знать не желал и «за дело не считал».

И он не утерпел, он должен был обязательно показать мне, насколько я ничтожен, жалок и труслив по сравнению с ним. Не доковыляв до зияющей черной полосы проема под дверью, Крыс оглянулся на меня и по-поросячьи хрюкнул дважды, не хрюкнул даже, а всхрапнул, втягивая воздух ноздрями:

– Хр, хр!

И оскалил загнутые зубы.

Это был огромный, потрясающий и колоссальный Крыс!

Его широченный зад с белой проплешиной уже готов был скрыться в утробе чулана, когда я, не соображая, что делаю, схватил большой молоток, стоявший под лестницей на чердак – бабушка называла этот молоток «кувалдочкой», – и что есть мочи швырнул его вослед наглому Крысу. Судорожно швырнул, и кувалдочка, нелепо сорвавшись с руки, улетела в сторону керогаза, с грохотом опрокинула пустую кастрюлю.

Крыс поднырнул, распластавшись, под дверь чулана.

17

Мне не терпелось рассказать бабушке про встречу с Крысом, но я сдерживал себя, припасая эту главную новость «на потом».

– Ну, Саша, садись к столу, разговляться будем, – сказала бабушка, придя из церкви.

Она, как и ночью, была в парадной жакетке, а платок с красными цветами, сев за стол, не сняла.

Это диковинное слово – «разговляться» – звучало странно и как-то не к месту, как «гавот» из песни «Хоть поверьте, хоть проверьте». Мне тогда послышалась в нем другая буква вместо «л», тоже звонкая… Вот через эту букву я и повторил новое для меня словечко.

– Нельзя так говорить, лучше молчи, не озоруй, – строго нахмурилась бабушка, но через минуту опять подобрела. – Сегодня, Саша, я на тебя ругаться не буду, нельзя, грех.

– А завтра – не грех? – спросил я.

– Когда за дело, то не грех, – сказала бабушка.

Значит, завтра она опять будет ругать меня за все на свете. И я, словно катерму лотошную непобедимую, выигрышную, выложил свою новость: я только что видел Крыса в упор!

Бабушка слушала, изредка вставляя «надо же, «Господи, помилуй», она даже перекрестилась разок.

– Такую большую стерву кувалдочкой не убьешь, да и не попасть в него, увернется, – говорила бабушка. – А мохнатый мешочек сзади под хвостом ты у него видел?

Я никакого мешочка не заметил, но кивнул: да, мол, видел.

– Значит, это точно он и есть, Крыс, – вынесла бабушка свой приговор. – Злющий очень, потому что пары у него нет. Зазнобы. И слава Богу, что нет.

А вечером я стал свидетелем разговора, от которого у меня дух захватило.

Бабушка в честь Пасхи выставила вторые рамы и впервые за долгое-долгое время распахнула оконные створки в передней – проветрить комнаты после бесконечной зимы. Я сидел у растворенного окошка, а под ним на тропинке стояла бабушка и договаривалась о чем-то с дядей Мишей.

– Миш, может, я тебе на пиво дам, и хватит с тебя, а? – ныла бабушка.

Дядя Миша, отворотив голову куда-то в сторону, как его кот Дымок, цедил пренебрежительно:

– Пивом, ты ведь знаешь, баб Оль, Китай (п)опу полоскает.

Эту поговорку я слышал не в первый раз, но тогда не задумывался над ее смыслом. Разгадал его лишь много лет спустя. Речь идет, конечно же, не о стране под названием Китай, а о московском Китай-городе, где в минувшие века обитали купцы. И поговорка о пиве, как о средстве для помывки наиболее загрязненных частей тела, подчеркивала богатство и мотовство китайгородских купчишек.

– Ну тогда, может, хоть четвертинку, а? Уж по-соседски мог бы скостить… Куда тебе целую поллитру, Миша?

– Куда, куда, на Кудыкину гору, а на закусь – помидору, – отвечал дядя Миша и начинал с ленцой чесать ногой об ногу. – Надумаешь – я дома буду, приходи. Только трешку мне твою не надо, ты мне сразу поллитру давай, и чтоб Маринка видела, что это не я купил, а ты мне магарыч поднесла.

Бабушка вздыхала, не будучи в силах вот так легко и быстро расстаться с тремя рублями из своей самой маленькой во всей округе пенсии.

– Ну вот скажи, Санька, ну как ему не совестно? Ведь соседи, сколько трусов я ему сшила.

Но, повздыхав-повздыхав, бабушка затворила оконные створки и поплелась к комоду, считать да пересчитывать свои деньги.

Ведь за эту самую бутылку дядя Миша готов был предоставить нам на целую ночь своего необыкновенного котика – Дымка.

– Пусть сколько надо, столько и будет у тебя, баб Оль, – твердил дядя Миша, глядя на бабушкины сомнения.

А сомнения бабушки были понятны: ну как проспит Дымок, вдруг не столкнутся они с Крысом, не сойдутся, не схлестнутся?

– Да я тебе, ё-мэ, гарантию, крест даю, что утром ты твоего Крыса дохлым в выгребную яму выкинешь, – твердил дядя Миша, никогда креста не носивший, впрочем. – Вон Даша Беденко тоже не верила, а мой Дымок ночку у нее подежурил, и пожалте – нет больше крыс. Всех троих придушил.

– И что же, Даша тебе тоже бутылку покупала?

– Покупала, не сомневайся. Я же, баб Оль, с тебя лишнего не беру. Знаешь, сколько я Дымка своего обучал, измучился весь и его измучил. Зато другого такого крысолова во всей округе не сыщешь, он один всех крыс изведет. Ё-мэ.

Бабушка понемногу успокоилась – действительно, старался мужик для них для всех, кота натаскивал. Должен же он теперь за это свои законные поллитры от соседей получать.

На Пасху бабушка в магазин за бутылкой не пошла – нехорошо это, да и не докажешь никому, что не для себя берешь, а для соседа, «страму» потом не оберешься, слух пойдет, что она в Светлый день водкой опаивается. Мужики – ладно, им простительно, они в церковь не ходят.

Но решение уже было принято: Крыса изничтожит соседский кот Дымок. Когда? Ну, это погодить надо, сразу такие дела не делаются.

18

Наступила пятница Пасхальной недели, а послезавтра, сказала бабушка – большой праздник, Красная горка. Наконец-то повеяло настоящим теплом, кое-где подернулись деревья зеленой акварельной дымкой, как на моих рисунках в детском саду. А до этого весь апрель мы по утрам выходили с бабушкой на хрустящую от наледи землю, шли в детский садик по замерзшим лужам. Теперь лужицы были чавкающими от жижи, и бабушка одергивала меня, когда я в них наступал.

Хотя май еще не пришел, дядя Федя нежданно-негаданно для всех прицепил к своей душегрейке орден.

– А ты на войне был, дядя Федя, да? – наперебой спрашивали мы.

– Да, воевал с фашистами, – горделиво отвечал дядя Федя.

Мы никогда раньше не видели его таким довольным и радостным.

Я узнал этот орден на груди у нашего дворника: год назад папа ходил в военкомат, и его там наградили таким же – круглый, с острыми уголками по краешку, с автоматчиком. У папы уже были два ордена, две «Красные Звезды», которыми его наградили на фронте, перед концом войны. Но он их никогда не надевал, ордена были с винтами, и папа говорил, что ему жалко дырявить свой пиджак.[21]

Но, по-моему, папа стеснялся надевать эти звезды. И не хотел рассказывать, за что ему их дали в сорок пятом году, когда он был командиром роты парашютистов-диверсантов.

Когда папа, мама и Катя уехали, в клубе Конина шло кино с таким названием – «Диверсанты», югославское, про войну. Мы с бабушкой ходили его смотреть, и я только тогда узнал, кем был мой папа. Я так и не понял, почему он не хотел про это рассказывать, – это же здорово, когда ты прыгаешь с парашютом на вражескую территорию, а потом убиваешь там всех-всех, быстро-быстро, пока немцы не спохватились, взрываешь какие-то большие дома и самолеты, чтобы нашим солдатам никто не мешал прийти туда…

А этот недавний орден, который папе дали почему-то не во время войны, а только в семидесятом году, папа надевал с удовольствием. И даже на День Победы вышел в нем на тропинку перед домом, где уже были дядя Митя Беденко и прогуливающийся старик Хренов, еще живой в мае семидесятого, – оба с такими же орденами и еще с другими блестящими наградами.