Александр Аннин – На сто первой версте (страница 56)
Бабушка считала подобную ругань чем-то совершенно нормальным, не обижалась на продавщиц («у них работа такая, Сашик»), а я, став однажды свидетелем такой вот гнетущей сцены, с тех пор все жалел и жалел бабушку, которую тетка назвала «старой каргой», да еще и помереть ей поскорей насоветовала.
Бабушка в тот раз, на Октябрьскую, торопилась так, что налетела на острый угол дверного косяка, рассекла бровь, но йодом смазать было уже некогда, и бабушка, прижав ко лбу окровавленную тряпочку, посеменила «всё бегом, всё бегом» в магазин за базаром, на заводских путях, который ввиду его местоположения так и прозвали – «Железнодорожный».
Я изнывал, всё выглядывал в окно, не идет ли бабушка, или, может, еще что-нибудь еще интересное увижу, но похорон сегодня не было или я их уже проспал. Я знал, что где-то там, далеко, за базаром, идет бойня за кости… «На драку – собаку». И все уже пьяные в честь праздника, и мужики, и даже некоторые бабы. Как там моя бабушка? А вдруг она уже не вернется домой, как папа Иры Ивановой? Или как та старуха, которую насмерть затоптали из-за киселя?
Когда мне стало совсем уж невмоготу от страха и ожидания беды, вернулась бабушка, выстуженная, окропленная дождевой моросью, измотаная, но – с костями. Я целовал ее холодные, мокрые щеки и нос, проводил пальцем по глубоким морщинам на лбу, все повторял:
– Бабушка, бабушка, ты жива…
– Ты совсем дурак, что ли? – говорила бабушка, сердясь притворно. – Куда же я от тебя денусь? А? Некуда мне от тебя деваться. Вот пойдешь в школу, тогда и можно будет помирать, а пока – нельзя мне. Ох, Саша, что творилось сегодня за костями! Надо Райке рассказать. Одну родюху чуть не задавили, так кричала, бедная.
«Родюхами» у нас называли беременных.
Под конец бабушка становилась посреди зала, который она именовала «передней», растопыривала руки и говорила сама себе доверительно:
– Сходила. Трешницу отдала. А что купила? А ничего не купила.
Ох уж эта трешница, одна и та же трешница! Она была всегда на слуху, ведь она, зеленая и мятая, – словно аттестат житейской зрелости, свидетельство о крепком тылу, о безопасности следующего дня: «Завтра – мин нет». Она – возможность опять, как вчера и позавчера, выпить «на троих» бутылку водки за два девяносто семь или три двенадцать, да еще на два захода останется… И среди всех прочих трешниц, прошелестевших и канувших бознать куда, особой статьей становилась «трешница нераздельная» – это заначка на всякий пожарный случай. Ну, например, если нежданно «выбросят» те же кости, лелеченский творог или хорошую, годную в засолку, капусту…
Все это просто так, по прихоти внезапной, не купишь, ловить надо.
И вот под вечер того дня, когда уже прошли мимо бабушкиных окон все пьяные («Идет, мыслете пишет», – укоризненно ворчала всякий раз бабушка), когда истопили мы наконец печку и наелись хрустящих, пористых пышек со сладким чаем, когда уже темнеть начало вовсю, увидел я, как возле нашей «бассейны» покуривают с ведрами Риголета и дядя Гена. Они уже оприходовали свои трешницы, взятые у бабушки, а может – даже вместе пили с тетей Зиной, только за деньгами приходили по отдельности, чтобы два раза по трешнице взять. Бугай дядя Гена, как всегда, был в душегрейке и в кепке набекрень, а тощий, жилистый и низкорослый горбун Риголета – непокрытый, в пиджаке на голом теле.
– Ишь ты, жарко ему, – неодобрительно сказала бабушка, глядя в окно. – Разжарел.
До меня доносился глухой бубнеж двух мужиков, потом в интонациях появились недовольство и угрозы. «Видно, чего-то не поделили», – скажет потом бабушка. Может, даже заспорили после выкуренных папиросок, кому первому наливать воду. Хотя вряд ли, но бабушка почему-то была уверена, что ссора затеялась из-за воды.
Дядя Гена крутанул рукой и гулко огрел соседа-недомерка ведром по голове. Дядя Риголета покачнулся, глядя осоловело, широкая полоса крови залила его щеку. Он шагнул назад, оступился, казалось, вот-вот упадет, но, собравшись с силами, нанес ответный удар ведром. Попал ребром донышка в висок дяде Гене.
13
Дядю Гену хоронили через два дня, пришел и участковый дядя Слава, и я помню, как его
Оказывается, тетя Рая как раз вышла тогда зачем-то из дому и все видела своими глазами.
Я очутился в этой угловой избе впервые и был доволен увиденным: не так уж плохо мы с бабушкой живем, оказывается, ничем не хуже людей! У тети Зины и дяди Гены тоже не было ни газа, ни воды, ни белого толчка со сливом. Все как у нас, только у бабушки дом все-таки просторней и вещей в нем старинных больше.
На длинном дощатом столе громоздилась плошка не плошка, а прямо-таки лохань с рисом и медом, сладкие блины высокой стопкой, источавшие парок, холодец в судочках, много всякой всячины. Петька и Ванька ели за троих, без продыху, выпучив глаза от счастья: они никогда раньше не видели столько еды, а тетя Зина все приговаривала, гладя их чисто вымытые по такому случаю вихры:
– Ешьте, ешьте дости, не оставляйте свою силу!
Ну в точности как моя бабушка.
Такое изобилие поминальное объяснялось просто и грустно: за все платил «убивец и душегуб», этот обычай существовал издревле и служил главным условием «мировой». Каким-то образом Риголета и его тетка Галька собрали денег, чтобы оплатить и похороны, и гроб, и рытье могилы, и памятник, и цветник, и отпевание, и поминки, а потом еще – девять дней, сорок дней, полгода…
По-свойски в качестве выпивки тетя Зина разрешила Риголете выставить самогонку, и тот с большой скидкой договорился с тетей Раей. Толстуха-соседка все последние дни не ложилась, даже, почитай, не присела, как сама «жалилась» бабушке: упарилась вся, варила самогонку денно и нощно, чтобы всем хватило на поминках, да еще с собой ведь мужикам раздать надо на «догон» и опохмелку.
Я сидел у бабушки на коленях, рядом с нами – Пашка и Ленька Князевы, чтобы не было мне одиноко пить кисель из большого чана. Кисель был жидкий-прежидкий и очень сладкий, он походил на компот, только без ненавистных мне дряблых и размокших яблок, а потому – вполне себе ничего. Вот тетя Марина о чем-то болтает с тетей Машей Плясухой, Андрейка Казьмин сидит в настоящем костюме и даже в галстуке, а не в своих трущихся джинсах, дядя Витя с дядей Мишей курят и уже обнимаются, вот-вот песню затянут… Тетя Рая знай накладывает себе холодец в железную миску и нахваливает его тете Даше Беденко, а дядя Митя помогает тете Зине таскать на стол новые бутылки с самогонкой. Участковый дядя Слава набычился, невесело ему что-то от самогонки… Были еще какие-то люди, некоторых я где-то когда-то видел.
Риголета сидел напротив, лил пьяные слезы: «Мы с Генкой, бывало, бутылку возьмем…»
– Ладно тебе, Риголета, не плачь, всяко бывает, бес попутал, – утешали несчастного мужика соседи.
Никто не «страмил» Риголету, даже заплаканная тетя Зина: что уж тут теперь поделаешь, ну, выпимши были мужики, известное дело – праздник.
Уж пьют вразнобой, сами тянутся к бутылкам, не дожидаясь, когда нальют. Участковый дядя Слава раскраснелся больше обычного, граненый «губастый» стакан утопал в его огромной пятерне, он расстегнул форменный китель, и стала видна почерневшая от пота майка. Звучно рыгнув, дядя Слава счел своим долгом поучить Риголету уму-разуму:
– Налей, Риголета, и слушай. Ты хоть понимаешь, что просто повезло тебе, козлу горбатому, а? И тут даже не в Зинке дело, хотя ты ей тоже спасибо скажи, что она на мировую с тобой пошла. Но мы тебя все равно бы посадили, хоть ты и заплатил за все тут. Тебя знаешь, что спасло? Что на заводе «Комсомолец» парня того убили, рабочего…
– Это не парень, это дядя Валя, папа Иры Ивановой! – закричал я дяде Славе.
– Правильно, – солово уставился на меня участковый. – Дочка у того рабочего сиротой осталась. А тут еще ты, Риголета, вылез со своим ведром, да под наш милицейский праздник! Начальнику нашему и без тебя налетело
И тут до меня стал смутно доходить смысл неумелых бабушкиных объяснений, как и почему Христос своей смертью спас всех остальных людей. Христос умер, как дядя Валя, а другие, как Риголета, из-за этого прощены, едят-пьют, солнышку радуются.
14
А потом… В памяти моей всплывают ясные предновогодние деньки, когда – «теперь уж точно, Санёга, хоть плыть, да быть!» – мы собирались ехать к маме, папе и Кате. Мороз был тогда в Егорьевске лютенький, но все же не до такой степени, чтобы отменять занятия у маленьких детей. Хотя вроде в ясли малышей из двухэтажного многосемейного дома, где вреднющая Маруська Ржанкина, на саночках за ворота не вывозили.