Александр Аннин – На сто первой версте (страница 51)
– Вот и будь хорошим, – соглашалась бабушка, повеселев.
И я очень хотел быть хорошим, пусть даже со мной не захотят водиться красивые девушки, пусть даже они будут смеяться надо мной вместе со стилягами и «просто хулиганами».
Тем более что меня в любом случае ждет одиночество. Так уж лучше быть хорошим и одиноким, чем плохим – и тоже одиноким.
9
А любовь человеческая – взрослая, настоящая – она ведь свой первый росток пускает в детсадовской песочнице. Тонюсенький, бледный побег. Даже еще не побег, а зернышко будущей любви, которое падает в маленькое детское сердце вместе со взглядом девочки, ее интонацией, смешной гримасой… И потом долгие годы ждешь встречи с этим проросшим в душе росточком. Ты узнаешь его, не ошибешься!
Помню, я сказал Ивановой в песочнице: «А давай на рисовании сядем вместе?» Она словно вспыхнула изнутри, обрадованно и как-то по-мальчишески ответила, вся подавшись вперед: «А давай!»
Спустя десятилетия я встретил наконец-то любовь всей моей жизни. Мы поженились. Нам было плюс-минус пятьдесят, и я высчитал день, в который нам на двоих исполнится ровно сто лет. И как когда-то Ивановой в песочнице, я сказал жене: «А давай позовем гостей на наш с тобой столетний суммарный юбилей?» Она вспыхнула изнутри и ответила по-мальчишески, вся подавшись вперед: «А давай!» В тот миг я окончательно узнал ее – вот же она, вот… Все-таки встретилась!
…После тихого часа мы полдничали теплым молоком и творожной запеканкой, потом шли слоняться по двору детского сада. И вот – долгожданный момент: кто-то из мальчиков радостно оповещал всех, что в проем, за которым была улица Тупицына, входит папа Иры Ивановой:
– Дядя Валя! Ура!
Мы, побросав свои совочки-луноходы и другие игрушки, гурьбой бежали навстречу дяде Вале, а он улыбался смущенной, счастливой улыбкой. Мы обнимали его за коленки, и он неловко, осторожно трепал мальчиков по голове. Дядя Валя-увалень…
Воспитательница Таисья Павловна отворачивалась, делала вид, что разглядывает что-то на крыше детского сада.
– Здравствуйте, Таисья Павловна! – зычно окликал ее дядя Валя, и она очень резко поворачивалась к нему, хмурилась и кивала:
– Здравствуйте.
И, не сдержавшись, прыскала смехом от радости. А ведь нам она ни разику даже не улыбнулась за все время! Дядя Валя протягивал нашей воспитательнице шоколадку, а мы кричали вразнобой: «Нечестно! Нечестно! Почему ей, за что? Она себе сама купить может!»
А кто-то начинал было про дядю Валю и Таисью Павловну:
– Тили-тили-тесто, жених и невеста!
– А ну, прекратите, – жалобно выкрикивала Таисья Павловна. – Вы глупые злые дети!
Дядя Валя тоже не любил, когда кто-нибудь заводил это: «тили-тили-тесто».
Воспитательница тут же принималась грызть шоколад, быстро-быстро, как белка из мультика, она облизывала при этом пальцы, словно девчонка, и лицо при этом у Таисьи Павловны шло красными пятнами.
– А нам, а нам? – кричали мы, зная заранее, что и нам достанется шоколадка.
– О-па! – говорил дядя Валя и вытаскивал из большой холщовой авоськи настоящий футбольный мяч.
– Ура! Ура! – кричали мы снова.
– Пошли, братцы-кролики, в футбол играть! – весело кричал дядя Валя. – А потом будем все вместе есть шоколад!
– Блатсы-клолики, – мямлил картавый Валерка-Рыжий.
Тут только я вспоминал про Иру Иванову и оглядывался. Она сидела на качельках и восхищенно смотрела на папу. И было в этом восхищении что-то такое… «Мой папа лучше всех ваших пап», – сказала мне Ира однажды. И сейчас на ее лице было именно то выражение, с которым она это проговорила несколько дней назад.
Дядя Валя подходил к Ире, подбрасывал ее высоко-высоко вверх, мы выдыхали: «Ух ты, зэкински», а дядя Валя целовал Иванову, опять сажал ее на качели, что-то говорил и возвращался к нам.
– Шоколадка – только для игроков, – объявлял дядя Валя. – После матча! Так что – все идем играть, если хотите шоколадку.
– Вот он не любит футбол, – тыкал в меня пальцем Матвеев-Мотя. – Он никогда не играет.
Я аж рот распахивал от такой неправды, я очень хотел играть и получить потом шоколадку, но дядя Валя уже говорил:
– Ну и ладно, кто не хочет – не надо, вас как раз остается двенадцать человек, будем играть шесть на шесть, а я – судья.
Я плелся к лавочке возле футбольной площадки, тут уже сидели Таисья Павловна и Ира Иванова. Мне приходилось усаживаться рядом с ними.
– А вот ириски для моей Иришки, грызи, чтобы не скучно было, – говорил дядя Валя.
Он протягивал Ире два квадратных коричневых брусочка, шел к мальчикам и подкидывал мяч вверх.
Игра начиналась с центра поля…
Я-то знал, что потом, когда Ира и дядя Валя пойдут через город домой, дядя Валя обязательно зайдет с ней в полутемный, узкий магазин напротив милиции – там гудела машина для делания молочного коктейля! Я называл его «мороженый коктейль». Ира мне рассказывала, что они с папой всегда заходят туда после детского сада. Мы с бабушкой тоже ходили туда, но очень редко. Стоил коктейль десять копеек, и бабушка говорила, что лучше купить целую пачку мороженого за девять или даже за одиннадцать копеек. Потому что на «губастый» граненый стакан коктейля, по словам бабушки, не уходило даже полпачки молочного мороженого. И я в самом деле видел, как продавщица закладывает в большой алюминиевый колпак две пачки мороженого без обертки, потом что-то туда доливает, вставляет колпак в машину с надписью «Воронеж» и – ж-ж-ж-у-у! Коктейля хватало на семерых. Но до чего же он был прекрасен, колоссален и потрясающ! Гораздо лучше мороженого. Он пенился, он дышал свежестью и прохладой. Я не понимал, зачем в узком зальчике стоят круглые столы на длинной ноге, потому что почти никто не становился за эти столы – все, как и я, жадно и не отрываясь, выпивали коктейль прямо здесь, у прилавка, а если у кого-то были еще десять копеек, то он обязательно покупал себе второй коктейль.
Поэтому Ира не обижалась, что папа не давал ей шоколадку, ведь скоро она будет пить с ним мороженый коктейль.
Нам с Ивановой неинтересно было смотреть, как мальчишки, пыхтя и падая, играют в футбол, а дядя Валя то и дело останавливает их, говорит: «штрафной», «игра рукой», «подножка». Я говорю Ире:
– Давай лучше песни петь! Тебе какая песня нравится?
Таисья Павловна поворачивает к нам строгое лицо, говорит:
– Если хотите песни петь, отойдите куда-нибудь, потому что вы будете мешать играть в футбол!
Ира отвечает безмятежно:
– А мне можно. Потому что мой папа – самый главный по футболу. Он мне все разрешит.
Правильно говорила бабушка: «балованная» девочка эта Ира! Нет, не будет она со мной водиться. «Не по Сеньке шапка, не по кобыле седло», как любила говорить моя бабушка, правда, по другому поводу.
А вот с Пашкой Князевым Ира обязательно пошла бы водиться. С ним все хотят водиться, он самый лучший во всем нашем квартале и даже, может быть, на всей нашей улице Курлы-Мурлы. И Пашка тоже вполне может захотеть водиться с Ирой. Хотя она младше его намного.
Иванова закатывает глаза, начинает раскачиваться на скамейке.
– Хоть поверьте, хоть проверьте, – старательно выводит она.
Я уже собираюсь закричать, что мне не нравится эта песня, надоела, давай лучше я тебе спою про кривоногого петуха, который зашел в ресторанчик! Но я не могу так закричать. Я заставляю себя слушать. И слушаю, слушаю. А что, ведь, оказывается, не такая уж плохая песня. Даже совсем не плохая. Даже очень хорошая! Если петь ее не с грустью, а весело и просто.
Я хочу петь вместе с этой чудесной-расчудесной девочкой Ирой, ведь я знаю наизусть, что будет в песне дальше. И начинаю петь:
– И оркест-а-р был в ударе…
Скоро будет этот противный «гавот», надо спеть вместо него «король играл в лото», соображаю я с быстротой нападающего Копейкина. И тут вдруг Ира толкает меня кулачком, смотрит возмущенно:
– Ну ты-ы-и-и! Перестань! Это я пою эту песню!
И я затыкаюсь.
Да
Дядя Валя смешно изображает на губах финальную сирену, провозглашает:
– Матч окончен!
Все мальчики, красные, шумно дышащие и распаренные в своих курточках, гурьбой идут к лавочке, дядя Валя несет изгвазданный мяч. Он разламывает большую шоколадку на дольки и раздает игрокам.
Я остаюсь без шоколадки.
Нет, все-таки пьяные дяденьки лучше, чем трезвые, вот если бы дядя Валя был пьяным, как все папы, он обязательно дал бы мне дольку, он был бы добрым.
– А почему Таисье Павловне одной – целую шоколадину, а нам только по две дольки? – спрашивает Чурихин; он мигом сжевал свой квадратик.
– Потому что Таисья Павловна уже большая, она взрослая женщина, – говорит дядя Валя нараспев, и я чувствую, что нашей воспитательнице такой ответ не нравится, он чем-то ее «докоряет», как говорили мы, детсадовцы, если кто-то кому-то вредил.
– Валентин, зачем же вы каждый день так много денег тратите на чужих детей? – спрашивает Таисья Павловна. – Мяч зачем-то купили. У нас есть мячи в детском саду, вы бы сказали, я принесла бы другой, вместо этого сдутого…
Воспитательница пинает носком своего сапога наш старый, измятый резиновый мяч.
– Вас жена ругать не будет за это?
И смотрит прямо в лицо дяди Вали.
– Не в деньгах счастье, – улыбается дядя Валя. – К тому же завтра на заводе получка, будут еще деньги…