Александр Аннин – На сто первой версте (страница 46)
– Пятки вместе, носки врозь!
И пошло, и поехало. «Пятки вместе, носки врозь!» И конца и края этому не видно…
3
– Что ты! Что ты! Разве ж так можно? Надо слушаться маму, мать есть мать! Уже деньги уплочены!
Бабушка махала руками, испуганная моим нежеланием на следующий день идти в детский сад. И я в который уже раз смирился, и мы с бабушкой каждое утро,
Потом и по утрам стало
Моя рука до сих пор помнит, как бабушкина грубая варежка из суровья сжимала мою шерстяную. Мы долго брели к заводским железнодорожным путям, не доходя до которых, между ветхими столетними домами, провалом зиял вход на территорию нашего садика.
Снег еще не выпал, мальчики продолжали играть в песочнице, да еще занимали очередь к единственным в детском садике качелькам.
В песочнице кричали, изображая совочком летательный аппарат:
– Я – «Луна-шестнадцать»!
– Неправда, «Луна-семнадцать»! А «Луна-шестнадцать» была раньше, она привезла на землю лунный грунт!
Совочек плавно опускался в спрессованный дождями песок, и теперь он уже был луноходом:
– Я – «Луноход-один»! Я – «Луноход-один!»
Мы, мальчишки, любили «приносить» с собой в детсад и распевать новые песенки. Все тут же заучивали слова, например: «По военной дороге шел петух кривоногий, а за ним – восемнадцать цыплят. Он зашел в ресторанчик, чекалдыкнул стаканчик, а цыплятам купил мармелад». Нам не запрещали петь эту песню, это же обычное дело, стаканчик-то. И, по убеждению воспитательницы и заведующей, каждому из нас, мальчиков-дошколят, всем без исключения, предстояло в недалеком будущем «чекалдыкать» стаканчик по дороге куда бы то ни было.
А еще злые, хулиганистые детсадовцы любили подбежать сзади к зазевавшемуся одиночке, прыгнуть с разбега к нему на закорки и кричать:
– Кузнец Вакула на чёрте!
Я тоже смотрел прошлой зимой фильм про кузнеца Вакулу, и мне тоже очень хотелось полетать на чёрте.
Если в песочнице находили жука или еще какую-нибудь букашку, то не убивали, а кричали:
– Чурихин! Чурихин! Иди сюда! Где Чурихин?
Мы очень уважали Чурихина, не хотели его обижать, ведь он сразу начинал плакать, если убивали или мучили насекомых. Он знал о них все-все, мог сразу сказать, кого мы поймали, чем питается этот жук и чем он полезен, а чем – вреден. И всегда с любовью брал в руки какую-нибудь противную гусеницу, относил ее туда, где, по словам Чурихина, ей будет хорошо.
– Большим ученым вырастет Чурихин, вот увидишь, – говорила бабушка и ставила мне в пример этого чернявого мальчика.
А Чурихин спустя годы отслужил в армии, женился и пошел в участковые милиционеры. «Жизнь есть жизнь» – вот и все объяснение. Она же, эта суровая тетка по имени Жизнь, и убила Сережку. Как мне потом рассказывали, Чурихина зарезали пьяные гуляки. Исподтишка пырнули ножом, когда он добром пытался их усовестить – как-никак, все свои, давным-давно знакомые.
А Левка Моисеев, с которым мы потом переходили из класса в класс, заделался страстным радиолюбителем. Помню, классе в шестом он сконструировал небольшой прибор, излучающий неслышный для уха ультразвук, – взял с собой в лес, и на два-три метра вокруг нет ни одного комара. Левка подарил этот прибор мне, потому что знал, что я – заядлый, непревзойденный грибник. А будучи немного постарше, Моисеев сделал глушилку собственной конструкции, и мы с ним потешались и замирали от страха одновременно, включая глушилку во время телевизионного выступления Брежнева: на экранах всех телевизоров в округе вместо грузного генсека возникали сплошные помехи… Как не запеленговали нас родные органы, ума не приложу. Может, потому, что их бдительная радиоантенна была аккурат напротив окон моисеевской квартиры?
Левка закончил ГВФ, работал заправщиком в аэропорту у черта на куличках, потом слесарил в Егорьевске. Он и сейчас где-то слесарит. А может, уже достиг уровня «среднего звена», начальствует над работягами. И ничуть не спился, вот ведь как бывает! Хотя, он же еврей, как выяснилось. Я как-то раз заговорил с Левкой о его давних мечтах стать изобретателем диковинных приборов, кудесником электроники; Моисеев сделал вид, что ничего не помнит.
Жорка Федотов, еще один мой детсадовский одногруппник, с самого раннего детства спал и видел только одно: концертный зал, сцена… И – он за фортепьяно! Замучил Жорка всех своих соседей игрой на этом самом фортепьяно – денно и нощно, ни свет ни заря.
– Ты бы хоть чего-нито из нашенского сыграл, Жорик, – стонали мужики. – А то всё знай одни свои симфонии… Не, ну мы понимаем, тебя батя заставляет. (Батя у Федотова, как выпьет, становился таким грозным, что все сторонились.)
Между прочим, никто Жорку не заставлял, он сам выклянчил у родителей дорогущий и громоздкий инструмент – купили в комиссионке в рассрочку, была такая услуга предусмотрена в советской торговле.
Сейчас у Федотова – свой магазинчик, в нем, в уголке для чаепитий, стоит электрическая пианола. Если очень попросить, Жорка по старой дружбе может сыграть и спеть, подражая хрипатому зэку: «Зойка… Как я хотел, так я и жил». Паршиво сыграть и паршиво спеть, между нами говоря.
Сколько я помню Федотова – а мы дружим с шестилетнего возраста, – он не пил никогда. Даже на собственных свадьбах. Память о буйном папаше надолго, вплоть до седых волос, отвратила Жорку от хмельного.
За «это дело» он принялся только в последнее время, на подходе к шестидесяти. И спивается осознанно, методично и неотвратимо. Как говорится, угадайте с одного раза: почему?
Лешка Сысоев, начиная с детского сада и «далее везде», видел радость жизни главным образом в спорте – быстрее всех бегал, до изнеможения мучил себя штангой, лыжными марафонами. Результаты выдавал – любо-дорого, но – на школьном, районном уровне. Учительница физкультуры, старая дама по прозвищу Кикимора, скорбела чуть ли не до слез, понимая, что в Егорьевске мальчика никак невозможно подготовить к серьезным стартам. Без школы мастеров не обойтись. И Лешка, здраво оценив свой «географический» жребий, поставил целью стать тренером, закончить Институт физкультуры. Но при всей своей упертости и полном отказе от таких атрибутов захолустной жизни, как пьянка-гулянка-мордобой-ментовка, Лешка не нашел в себе сил противостоять тому вяло довлеющему укладу, в котором родился и вырос. Женитьба в восемнадцать лет, армия, ребенок… Разбивался в лепешку, чтобы принести домой денег побольше. А тут и новые времена подоспели, только успевай заколачивать, ежели ты трезвенник с конским здоровьем. И Сысоев стал плотничать, строил дома из бруса и гордился, помнится, в разговоре со мной, что дома эти – «для богатых, Саня!» А я всё порывался объяснить Сысоеву, что, по-хорошему-то, он должен быть заказчиком такого дома, а не его строителем. А Лешка искренне думал, что я шучу, придуриваюсь.
Вскоре он разбился в лепешку (уже в прямом смысле), когда, обезумев от горя, мчался сквозь метель на своей недавно купленной машине – в больницу к десятилетнему сынишке. Позвонил Лешке врач, сообщил о смертельном диагнозе мальчика.
А белокурая, с алыми губками и синими глазами Анечка Фирсова? В детском саду она мне почему-то особо не запомнилась, а вот когда мы оказались в одном классе… Училась Анечка на пятерки, как и я, нас из-за этого не хотели сажать за одну парту, а мы очень-очень хотели сидеть вместе, но считалось, что отличники должны сидеть с плохими учениками, чтобы хорошо на них влиять.
Я наотрез отказывался играть в школьной самодеятельности, хотя учительница видела меня на самых главных ролях – принцев, сказочных богатырей. Но я стеснялся ужасно. А вот Анечка с удовольствием играла во всех спектаклях – то Мальвину, то принцессу, то Василису… И говорила, что хочет стать настоящей артисткой. И стала бы, конечно, – такие, как она, всегда востребованы. Но сгубила девчонку ее ранняя красота, не донесла она себя до московских начальственных кабинетов, подиумов и подмостков. Не сберегла для карьеры. Еще в седьмом-восьмом классе обрела Анечка Фирсова аппетитные формы, а дома – пьяный отчим с дружками-работягами, злобно завидующая дочери мать… Откуда мне известны эти, хм, детали? Оттуда. Аня жила в том довоенном многоквартирном доме, где у меня было сразу несколько приятелей; будучи старшеклассником и приезжая к бабушке на каникулы, я проводил в этом дворе кучу времени. Так что история Ани развивалась, можно сказать, на моих глазах.
Девочка стала бояться возвращаться домой по вечерам, затесалась в блатную компанию, пошла по рукам. Ее избили до смерти по пьяни – лет в двадцать пять, когда Анечка уже совсем опустилась и даже отдаленно не напоминала девочку Мальвину из школьного спектакля. Хотя, конечно, я узнавал ее, когда встречал возле винного магазина, куда и сам повадился захаживать время от времени. Помню, ей под конец уже не было стыдно поздороваться со мной. Встретиться со своим детством.
Эти пятеро – Левка Моисеев, Сережка Чурихин, Жорка Федотов, Лешка Сысоев и Анечка Фирсова – те из немногих моих детсадовских одногруппников, кто по какому-то странному для Егорьевска исключению, по случайной прихоти упавшего на них с неба луча («Да знаменуется на нас свет лица Твоего») имели то, чего у других не было, – свою большую детскую мечту. Они были из тех, кому посреди того общего, коллективного «пятки вместе, носки врозь!» мерещилось