Александр Андреев – Предел упругости (страница 17)

Вода была без пометки о pH, без рекомендаций по дозировке. Без этикетки. Просто холодная, с привкусом железа. Не «оптимизированная». Настоящая.

Над куполами прошёл дрон — высоко, с белой полосой на брюхе. Санитарный контроль. Не снизился. Не имел права. Статус R-447 — «Культурно-экологический заповедник. Пилотный проект Министерства социальной гармонии» — обязывал полицейские машины держать дистанцию. Для правительства мы были витриной. Для нас — щитом. Формальным, хрупким. Но щитом.

Алекс когда-то пробил этот статус. С тех пор Гремлин подмешивал шум в статистику, и деревня выглядела «нормально». Настолько нормально, насколько можно быть нормальным, живя не по протоколам.

В «био-куполах» зашипели клапаны — включился полив. Через два часа грузовой дрон увезёт отсюда рукколу в Брюссель, в «Музей Аутентичности». Там овощи упакуют в коробки с логотипом R-447 и продадут втридорога. А с покупателя MINERVA снимет 0,3 балла индекса гармонии за «неэтичное потребление». Небольшой штраф. Чтобы совесть была обслужена, а спрос не упал.

Индульгенция. Купил рукколу — отмолил грех.

Я допил воду и пошёл вдоль грядок.

Со стороны холма показался старый электромобиль, выкрашенный под санитарный транспорт. На боку — лицензия «транспортировка музейной продукции». Всё куплено ровно настолько, чтобы не трогали.

Машина притормозила у гостевых домиков. Из неё, озираясь по сторонам, неуверенно вышла женщина. Строгий костюм, туфли на тонких каблуках — городских, совершенно неподходящих для гравия. Каблук сразу утонул.

За рулем сидел Лео. Он опустил стекло и поздоровался. Потом кивнул головой в сторону женщины.

— Из «Евро-Кредит Банка». После случая в ресторане она трижды отказалась от нейроадаптации. Платит нам, чтобы неделю посидеть в тишине без MINERVA.

Женщина сделала вид, что не расслышала его слов, и с интересом уставилась на покосившийся сарай.

Я подошёл. Не стал протягивать руку — она не выглядела человеком, который хочет прикасаться к незнакомцам.

— Здесь без записей, — сказал я. — Без индексов.

Она перевела взгляд на меня. Секунду молчала.

— И вы правда не записываете? Ничего?

— Если захотите оставить след — дам бумагу и ручку. Но это не обязательно.

Она смотрела на меня долго. Так смотрят на дверь, которую боятся открыть. Потом кивнула и пошла к гостевому домику. Каблук скрипел по гравию.

Я не пошёл за ней. Если человек приехал за тишиной, нечего нарушать её шагами за спиной.

Деревня просыпалась.

Фрау Хубер вышла на крыльцо. Девяносто лет. Прямая спина. Взгляд, который не просит, а требует.

— Доброе утро, Томас. Сегодня жду на распевке. Не забудь.

Я кивнул и пошёл к «звуковой» — переоборудованному хлеву, где пахло сеном, зерном и деревом. Изнутри доносились голоса. Не пение — спор.

Я приоткрыл дверь.

Элиас и Мауро стояли друг напротив друга. Мауро привычно размахивал руками, подкрепляя свои слова жестами.

— Так не пойдет! Слишком красиво. Как на открытке. Купят, упакуют в рамку, повесят в музее. Рядом с рукколой.

— А что, лучше, чтобы не заметили?

— Лучше, чтобы вздрогнули. Чтобы в груди что-то сжалось, а объяснить не смогли. Чтобы тишина наступила.

Элиас взял ноту. Чуть выше, чем «правильно» — ту, что режет слух. Мауро кашлянул, и этот кашель вдруг лёг в ритм. Случайно. Или нет.

— Так, — сказал Мауро тише. — Не «красиво». А так.

Они начали заново. Я закрыл дверь.

У сарая Лукас возился со своим «мулом». Средняя правая нога грузового робота перестала сгибаться — сервопривод заклинило. Подросток раскручивал крепление отвёрткой. Один из винтов выскользнул и упал в траву.

Лукас чертыхнулся и полез искать. Ползал на коленях, перебирал травинки пальцами. Без подсказки. Без дополненной реальности, которая мигнула бы зелёным и сказала: вот он, в двенадцати сантиметрах левее. Он не спешил.

Рядом стоял Элио Штерн.

Он чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к частоте, которую другие не слышат. Его имя значилось в университетских программах, в разделе «Философские предпосылки появления MINERVA». Автор манифеста «Данные для 99%». Человек, чьи идеи стали системой.

Теперь он смотрел, как подросток ищет винт в траве.

— У вас тут ничего не подсказано, — сказал он наконец. — Никаких уведомлений. Он просто… ищет.

— Потому что можно ошибаться, — ответил я.

Штерн повернулся ко мне. Подбородок дёрнулся — старая привычка спорить. Но он не сказал ничего. Закрыл глаза и стоял так, слушая ветер.

Лукас с победным вскриком нашёл винт и закрутил обратно. Сервопривод дёрнулся, ожил. Подросток отряхнул колени. Даже не заметил, что на него смотрели.

Штерн открыл глаза. Посмотрел на робота. Потом на примятую траву, где только что ползал мальчик.

Ничего не сказал. Но я видел, как он запомнил.

На дороге показался микроавтобус. Краска выцвела, эмблема почти стёрлась: «Историческое общество Ностальгия"».

— Из «Родословной», — сказал Гремлин, подходя. Он вытирал руки тряпкой, на пальцах канифоль. — Периферийные острова. Я тебе показывал карту.

Я вспомнил. Ночные разговоры. Чат, где Гремлин общался с такими, как мы. Ретроклубы, катакомбники, фермеры без чипов. Ничего громкого. Никакой революции. Просто сеть, где люди делились тем, что у них осталось.

— Они теперь сюда ездят?

— Иногда. Я им глушилки, они мне запчасти. Честный обмен, без системы. — Он усмехнулся. — Ты не представляешь, как трудно найти транзисторы, которые не отслеживаются.

Из автобуса вышли трое.

Первый — мужчина с плёночным фотоаппаратом на груди. Тяжёлая бляха на ремне, ботинки, которые помнили другую эпоху. Он оглядел деревню с почтительным любопытством — как музейный смотритель, который сам попал в экспонат.

— Из ретроклубов, — тихо сказал Гремлин. — Собирают плёнки, пластинки, книги, журналы. Прошлое для них — убежище. Там они могут побыть теми, кем хотят, а не теми, кем их видит алгоритм.

Мужчина подошёл, поздоровался. Протянул жестяную коробку.

— Мы нашли редкую запись концерта «Битлз». Теперь ездим по общинам и организовываем совместное прослушивание. Хотим сегодня вечером у вас прослушивание сделать.

— Мы не против, если официальное разрешение есть.

— Есть. — Гремлин хмыкнул за моей спиной. — От министерства культуры. «Реконструкция исторической звуковой среды». Я помог с формулировками.

Вторым вышел мужчина в тёмном. Помог сойти пожилой женщине. Руки у неё были узловатые, с крупными суставами, как корни старого дерева. Она оперлась на его локоть и оглядела деревню, будто искала что-то знакомое.

Фрау Хубер, которая как раз проходила мимо, остановилась. Они с гостьей обменялись взглядом. Тем особенным, каким узнают друг друга люди, не нуждающиеся в словах.

Фрау Хубер подошла ко мне. Кивнула на женщину.

— Из катакомбников. Община в бывшем приходском доме. Христиане, мусульмане — все, кто ушёл из официальных структур. Для системы — «культурно-религиозное общество». А себя называют людьми, которые молятся без протокола.

— Зачем приехали?

— За свечами. На Рождество была проверка. Ритуальные практики признали несертифицированными. Свечи конфисковали.

— У нас есть запас. Поделимся. Без документов.

Фрау Хубер посмотрела на меня с усмешкой — той самой, которая появлялась, когда я говорил очевидные вещи.

— А они документы и не признают. Всё заверяется рукопожатием. Милосердию не нужно одобрение алгоритма.

Третьей из автобуса вышла молодая девушка. Чуть больше двадцати. На руках — младенец.

Я остановился. Лео, шедший с ящиком запчастей, запнулся на полшага.

В городе детей до трёх почти не видно. Их вывозят в специализированные кластеры, где профессионалы заботятся о них, пока родители работают. Ребёнок на руках у матери — редкость. Почти анахронизм. Как плёночный фотоаппарат. Как рукопожатие вместо подписи.