Александр Ананьев – Книга седьмая. Любительство (страница 28)

Я же (в свою очередь) не мог и допустить в голове попытку поступления в Москву. Тогда оно было чем-то пугающе чуждым, туманно-далеким, и невозможным при жизни. Такова была прошивка воспитания и наблюдения за нерешительностью родителей. Они, кстати, до сих пор не решились ни на один переезд, кроме соседнего дома. Вдуматься только, единственное, на что хватило их личной силы и жизненной энергии, это переселиться в соседний дом и то при моем штормовом давлении это сделать.

С Антоном же мы были знакомы с самого (что ни наесть) раннего возраста, жили в одном подъезде той «хрущевки». Я начал помнить его раньше себя, и долгие годы придумывал сказки о дружбе сквозь десятилетия, вплоть до 2019-го. Так вот. Его родители в школьные годы были благополучнее моих, и где-то в средних классах перебрались в более престижный район в просторную квартиру. Мы уже подрастали, так что оттенки финансовых комплексов наслаивались поверх эстетических. К тому же, мои дурацкие зубы опошляли всю юность.

Их дела шли в гору, а наши под гору, маме приходилось брать еду в счет зарплаты в МВД. Антон, по мимо того, был существенно смышлёнее меня по всем предметам, видимо гены и родительское воспитание сказывались. Его папа был уважаемым преподавателем ВУЗа, деканом непроизносимой кафедры, предпринимателем, биржевым трейдером, а мой – водителем маршрутки. Его мама была шишкой в РЖД, к тому же уроженкой подмосковья со всеми вытекающими, и еще у нее была мама, жившая там.

Моя же мама была уроженкой далекой и обычно сомнительной республики Киргизия. После распада СССР (и восстания этнических аборигенов), вместе с другими русскими спешно переехала с родителями в крохотный закрытый и насквозь коммунистический городок Красноярск-45 (в 160 км от Красноярска). Мама Антона росла в Москве, а моя – в сибирской тайге, где медведей, слепней и радиации от ЭХЗ (градообразующее оборонное предприятие, делает ракетное топливо) было столько же сколько белых бантиков на косичках октябристок.

Зато мама моей мамы была тренером сборной Киргизской ССР по спортивной гимнастике, и впоследствии одним из самых состоятельных и уважаемых горожан Красноярска-45 (позднее г. Зеленогорск). У нее была здоровенная квартира и дача с курями и хрюшками, но главное был видеомагнитофон и два шкафа видеокассет американских блокбастеров с Ван-Даммом, Джеки Чаном и индийской любовной похабщиной. Вот откуда моя американщина, и, судя по всему, индийщина тоже, ведь сейчас я пишу эти строки именно с родины Митхуна Чакраборти. Даже успел посниматься в их боливудщине.

Ясное дело, что весь этот социальный фронт обуславливания в течение первичного юношеского взросления во многом определил не только каждого из нас с Антоном, но и каждого из ребят, поступивших вместе со мной на первый курс юрфака КГУ. И я, и Антон двинулись покорять свою ступень социальной миграции. Таким образом мы разошлись с ним, но сошлись с однокурсниками, на половину выходцами из окрестных мелких городишек.

Антон продолжил расти и социализировался среди урожденных москвичей, и приезжих, как он, наиболее умненьких и благополучных студентов всего русского мира, сумевших всеми правдами поступить в ВШЭ. Ему преподавали министры из Правительства РФ, а я возился в красноярском колхозе с колхозятами, изредко приезжая к нему на поезде под жизнеутверждающие ноты марша «Прощание Славянки». Это тоже определяло каждого по-своему.

Позже он закрепился на приличной должности в структуре ГазПрома в Питере, накупил квартир, и слил своего крестьянско-красноярского дружка в минуты критической житейской перезагрузки. Все по канонам глянцевых сериалов «START». В этом смысле, я благодарен его лицемерию, малодушию, трусости и жадности, иначе многие бы из моих жизненных уроков не удались.

Это я к тому, что образование и происхождение определяют, но определяют далеко не все. Так или иначе, в нас развиваются определенные качества, знания и навыки. Некоторые ребята с окраин, вроде меня вынуждено воспитывают в себе другие качества, несколько далекие от интеллигенции, зато помогающие толкаться локтями.

И вот ты чего-то делаешь, стремишься, кому-то доказываешь, другим показываешь, а потом хлоп и приплыли. Случается хренова мистификация, заставившая, например, меня в ноябре 2016 года вдруг встрепенуться, заявив о перемене времен (не много, не мало). Это была реперная точка, не иначе, как внезапное озарение.

Тем вечером, по дороге во все тот же знаковый город Шарыпово, в машине с женой Ксенией я вдруг воскликнул, что теперь все будет иначе. Как именно «иначе» понятно не было, зато по возвращению домой, я впервые в жизни открыл ютуб на телевизоре, вписав слово «развитие». Впервые за все годы после университета, и не прочитав ни единой книги за десять лет к тому моменту.

Кстати, говоря, ведь и моя Ксения тоже была уроженкой нижней ступени миграции, из г. Ачинска (в 160 км от Красноярска), так что она то свой переход совершила еще за пару лет до нашей встречи в 2008 году. Ее родители поступили ее на эконом в ПолиТех (второстепенный ВУЗ Красноярска, позже также вошедший в СФУ под критические визги КГУшников).

Ксюше также купили нарядную квартиру в благополучном районе Красноярска, и юркий «гольф» для ежедневных поездок туда-сюда. Видимо, она тоже потомок древних кочевников. Ее близкие подруги также были с нижней периферии. Таким образом, я угодил в окружение людей хоть и финансово благополучных, но почти все из них были происходением из нижних ступеней миграции, включая Кирилла и Димаса, жителей камчатского городишки Елизово.

Вот и жил я долгие годы, пропитываясь их традиционно-провинциальным мировоззрением и страхами их родителей, побоявшихся перебраться куда-то повыше, хотя бы вслед за детьми. Выходит, я как бы начал стагнировать, уперся в условный предел моей условной ступени вериткальной миграции. А мне (почему-то) нужно было идти дальше на следующую ступень социальной миграции.

Ясное дело, какая там могла быть поддержка и лояльность, когда они-то все уже выполнили свой переход и чувствовали себя вполне комфортно. Это я сидел, спивался от скуки, естественно, ничего не понимая дубовой головенкой. Окружение или держит, или толкает. Теперь жизненный расклад выглядит более естественно: они там же, а я черти где.

В любом случае, следуем понимать сказанное сообразно текущей ситуации, уровню пониманий, адекватности и уровню сознания. Игнорировать модель концентрических слоев расширения личности тоже нельзя.

Коротенько дам текущую концентрическую модель по состоянию на июль 2025 года.

I. Ядро (внутреннее происхождение):

•Тело, сознание, память, код души;

•Родной дом, детство, город, язык;

•Мать, отец, кровные связи;

•Неотменяемо. Не нужно жить там, но связь должна быть признана

II. Ближний круг (семья + избранные связи):

•Бывшая жена, дети, родня по линии жены – это не «прошлое», а живой слой;

•Это отражение в других людях – и, пока они живы, контур не замыкается;

•Здесь формируется тень и совесть;

•Не обязательно быть физически рядом, но нельзя быть отрезанным.

III. Родина (страна происхождения):

•Да, можно быть критичным к государству, но нация – это моя вибрация;

•Родина – это не режим, это вибрационная точка начала;

•Энергетическая связь с ней – фундамент моей силы.

IV. Дружественные круги (BRICS / Восток)

•Это развитие через родственные культуры;

•Восточная цивилизация, духовность, симпатия, близость по взглядам;

•Индия, Вьетнам, Китай – места трансформации и свободы;

•Они даны не случайно. Это внешний круг зрелости.

V. Противоположный полюс (Запад / альтернативные союзы):

•Не чтобы раствориться в них, а чтобы иметь мосты, доступ, выходы;

•Аргентина, как ворота. Возможно, потом и США;

•Это право на манёвренность, не обязывающее любить систему;

•Запад нужен не как дом, а как инструмент влияния и защиты.

ее блеск – моя награда

Думать о подобном прежде не приходилось, я был далек от любых изысков мысли и дерзости акцентов. Сидя в географически определенном месте, в любом случае обуславливаешься культурным кодом и вибрацией тех мест. Красноярск бессовестно далеко от чего бы то ни было, ровно посередине РФ, на перекрестии далеких миров: 4000 км от Москвы, 1000 от Казахстана, 1000 от Байкала, 5000 от Владивостока, и 4000 км до Ледовитого океана.

С одной стороны, там безопасно с климатической, геологической, ядерной, политической и любых иных мыслимых точек зрения, ничто не трясет, не топит и никто не полезет захватывать. У любых даже самых вредных упрямых захватчиков даже под нацистским шнапсом не хватит энтузиазма лезть в те дебри реального края Земли. Маску можно было бы предложить сначала колонизировать те земли, прежде чем ехать в отпуск на Марс.

Отставание от Москвы примерно на 5–7 лет. Ближайший более-менее город – Абакан (160 тыс. жит.) в 450 км (от Крк), и еще летом выходят медведи из заповедника, носятся по улицам под визг сирен бессильных ДПСников с их пистолетиками. В Красноярск редко кто приезжает, и уезжает, там свое измерение, и нам (как любым туземцам) тогда казалось, что это и есть весь мир, что он вот такой, а если кто-то чем-то и отличается, то их всех надлежит обесценить, ведь мы точно должны быть круче.

Начиная с января 2017 года стали появляться мысли о том большом мире, внутри которого оказался мой прежний красноярский мирок. И это странно, ведь на тот момент я был уже почти в трех десятках стран (Америка, Европа, Азия), но не мог почувствовать себя именно частью глобального мира. Сознание только начинало охватывать картину шире, готовилось намерение двигаться дальше.