Александр Ананьев – Книга седьмая. Любительство (страница 27)
Так вот, в период с 17 до 30 лет (с университета) я оказался в среде разносортной, и очень разночастотной. Отношения складывались с разными ребятами, но по большей степени с приезжими, вроде того же Рината. Нельзя сказать, что все проселочные студенты имели какой-то дополнительный силовой эффект, как приезжие в Москву уже из городов покрупнее. Хотя может и можно немного это приравнять. Может и я сам был еще слабоват даже для тех же красноярцев, ведь и внутри города слоев достаточно.
Я хоть и родился в милионнике, но пошел по нижней планочке, в очень простенькой семье. Далеко не самое днище города, но мои восхождения по уровням миграции начались прямо со школы, так что все вокруг постоянно были наряднее меня, а комплекс неполноценности подстегивал работать локтями. Возможно, было вполне равноценным попасть в тот региональный университет вместе с приезжими, как бы на один уровень, чтобы затем двигаться дальше.
Попасть в центровой региональный ВУЗ для них не стоило особых усилий. Большая часть зачислялась по квотам, именно на то и направленным, чтобы дать возможность сельским жителям получить наилучшее наивысшее красноярское региональное образование. Однако же, далеко не каждый из сельчан был готов себе позволить двинуться на Красноярск, опасливо называя его «краем». Моими однокурсниками стали выходцы из зажиточных сельских семей, сильно перешагнувших земляков.
Стоит ли говорить, что на нашем курсе не было ни одного уроженца, например, Новосибирска, Екатеринбурга, Питера, не говоря про Москву. Не было. Социальная миграция работает в другую сторону, и значит нет ни единого основания говорить, что мы все где-то там равны. Не равны. Так мир устроен, что есть центр и колхоз.
Я родился в Красноярске, не в самом уж и колхозе, в городе с населением 1 млн 200 тыс жителей, что вовсе не мало в мировом срезе. К тому же, у Красноярска есть пристроенное сбоку водохранилище размером со Словению. К примеру, в Америке по пальцам городов с большей численностью населения и без всяких водохранилищ.
Другое дело, что больше не значит лучше. Вовсе нет. Вон в Индии и Китае навалом этого добра. Хотя в мире полно политико-географических широт, где с виду и по численности сельские поселения на несколько десятков тысяч человек имеют всемирную притягательность, вроде Монако или Лихтенштейна.
Однако, в большинстве случае мелкое, значит захолустье. Пусть государстве Монако жителей столько же, сколько в том же городке Шарыпово, но вы лишь попробуйте взглянуть на фото тех уныло-сибирских мест хотя бы в Википедии. Надеюсь, старший брат Рината уже свалил оттуда, хотя бы во имя детей.
Другое дело, что в случае с Монако, даже коннотация слова «мо-на-ко» выглядит как-то благородно, будто исполнено аристократизмом, формульскими Гран-При и нашпиговано яхтами в бухте Монте-Карло. И это не пустой звук, нам ничего не кажется, это вибрации самого слова, а энергетика места настоялась вековым монаршим и знатным присутствием.
А ведь для столично-северных французов их же собственный юг, со всем его лазурным побережьем и Провансом – не более, чем сельская глушь. Только это глушь привилегированная с красными дорожками, Ниццей, Каннами, Антибами и сантропезовками, как Сочи (адлерско-красополянинские) для России, а не мракобесие таежное, из которого по большей части и состоит РФ.
Глядя на уныние российской глубинки, каким-то неописуемым местом внутри мы чувствуем апатию, низкую вибрацию. Словом, путешествовать в Шарыпово людям точно не захочется, разве что, если вы родом оттуда или из близлежащего г. Боготол с населением в 18 тыс. человек. Сверху вниз люди двигаются редко, хотя бывает, что и возвращаются в родные пенаты после завоевательского марш-броска в верхние эшелоны социальной миграции, но они не едут на уровни ниже.
Иными словами, уроженец Красноярска, окончив московскую ВШЭ еще может вернуться в миллионный Красноярск (испугавшись столичного социального соревнования) на родительские квартиры, как сделали некоторые одноклассники, но никому из них не могло постучаться в голову поехать, например, в Ачинск с населением в 100 тыс. чел.
Впрочем, один одногруппник Денис, уроженец Красноярска (1200 тыс. чел.), после университета получал статус судьи, и вакантное место нашлось на нижней ступени, поехал в окрестный (170 км от Красноярска) городишко Назарово (30 тыс чел). Миграция вниз все же бывает, но уже стратегическая, на госслужбе ты не выбираешь чаще всего. Хотя в целом-то ведь выбираешь ведомство ты сам, никто не тащит, как и я сам пытался выбрать ФСБ с их академиями и гарнизонами.
Думаю, в жизни некоторых людей неизбежно наступает момент (хотя бы лет в двадцать), когда внутренней личной энергии начинает хватать, чтобы бросить вызов судьбе, и двинуться по собственному маршруту даже вопреки мнениям окружения и уюту зоны комфорта. Таких фантастов достаточно, хотя по моему беглому подсчету не более 5–7% рискнувших людей уходят без возврата. Нечто подобное случилось со мной.
Как известно из школьного курса обществознания, количество неизменно переходит в качество. В университет в своем же городе я поступил скрепя зубами, поскольку мозгов на бюджетное место не хватило. Это, кстати, вполне ожидаемо, имея в виду мое пролетарское происхождение, в первую очередь по линии отца, где с интеллигентностью, манерами, образованием было так себе, прямо скажем.
Хотя вот его мама (моя бабушка) была из селф-мейд «кулачьей» семьи с юга Красноярского края, которая потому и была раскулачена на фоне разливающейся великой октябрьской социалистической. Похоже, деньги и иные товарно-материальные предметы зависти у них водились, а вот с духом аристократизма было слабовато. Честно сказать, я до сих пор не могу себе объяснить, откуда во мне то все это голубокровое.
Так вот, барахтаясь по ступенямь этой социальной миграции в рамках города, я сумел перейти в слой повыше, благодаря качественной школе № 41 в Академгородке, куда по критериям советской справедливости попасть был не должен. А попал, и там были ребята уже из среднего и средне-высокого местного социального уровня. Хоть я и конфузился от комплексов первые годы, но потом стал приобщаться.
Ну знаете, в нашей с родителями 37-метровой «двушке» на первом этаже в «хрущевке» никогда и ремонта не было, кирпичи вываливались, ДВП-шка на полу обшарпанная, а у одноклассников дома отдельные, со шлагбаумами, охраной, паркингом и евроремонтами. Это было другим миром, куда со временем удавалось попадать по их приглашению. Конечно, лица тех людей, их разговоры и жизненные расклады впечатляли, вдохновляли и ввергали в глубинную мотивацию любой ценой заполучить место среди них.
Про машины и девчонок не говорю, было еще рановато узнать о своих будущих автолюбительской и женолюбительской пристастиях. Хотя различать девушек хорошего происхождения и всех остальных научился уже класса с десятого. И может, это еще хуже, когда видишь, знаешь, а позволить себе не можешь в виду твердых социальных убеждений о порядке получения расположения «дорогих» женщин.
Так вот, несмотря на всю эту школьную социализацию, дозреть до столичных амбиций я не сумел. Может, дело в родительских страхах о бедности и постоянно нехватке денег. Может, еще и то, что правильное окружение было только в классе, но ведь потом я возвращался обратно в пролетарский двор со всем вытекающим, и большую часть жизни проводил среди детишек бедноты. Стоит ли сейчас упоминать, кого куда посадили потом.
Когда дело дошло до поступления в институт, это дворовое окружения консолидировано насмехалось над моими даже региональными амбициями, саркастично спрашивая, что я буду делать, когда провалюсь на экзаменах. На радость им, я все же споткнулся при поступлении. Пусть всего два балла из шестидесяти, но не хватило, так что поступил на платное благодаря финансовой поддержке мамы. Это был лучший ВУЗ Красноярского края, а в последствие, расширившись до СФУ, и распиарившись по интернетам, он стал одним из лучших за МКАДом.
Для меня это была социальная миграция только внутри одного города, причем ее очередная ступень, ведь и в свою 41-ю среднеобразовательную школу я тоже попасть не должен был. По месту жительства была положена слабенькая 82-я школа в Студгородке, где я жил, и куда ходили все ребята из моего района. 41 школа была как бы блатная в соседнем Академгородке, и родителям пришлось прилагать усилия для такого рывка.
Ясное дело, что детство проходило среди одного контингента, пошедшего позже в 82-ю школу, а юношеское взросление – уже в среде ребят из 41 школы, чей социальный уровень был ощутимо выше. Это очень разные миры, почти не пересекающиеся. Утром я попадал в мир детей благосостоятельных родителей, а днем возвращался к пролетариату во двор.
Понятное дело, что дворово-мещанские друзья не верили и душевно противились самой идее поступать в КГУ, злобно осмеивая меня за такую дерзость. Сверстники же из 41 школы в ощутимом числе поступили в Москву (8 из 27 одноклассников), а остальные в тот же КГУ (будущий СФУ). Одним из столичных счастливчиков в классе был Антон, тот самый давнишний и заветный друг, так легко отошедший в сторону, когда мне так нужна была поддержка в 2019 м.