Александр Алексеев – Пилюля (страница 24)
– Что-то случилось?
– Нет. Нужно перед командой во вторник выступить. Споёшь?
Кивает. Идём к выходу. Она прерывает молчание:
– А Ванин вопрос сняли с викторины. Монголы, оказывается, зимой ели сушёное мясо, а лошади траву из-под снега. Поэтому продукты и сено им были не нужны. Так историки пишут. А где пишут, сказали сам найдёшь.
Мимо проковылял парень, держащийся за свою промежность.
– Хернёй страдает, – говорит Пилюля, и увидев непонимание на моём лице, поясняет, – Херня – это грыжа на латыни. У Миши паховая грыжа. Скоро Михаил Петрович операцию сделает, и всё будет хорошо…
– Мы в футбол завтра с "нижними" играем. – замечаю неприкрытую радость на её лице, – Придёшь?
– Отпрошусь обязательно. – в порыве обнимает меня, потом испуганно отстраняется, и видя, что я не ругаюсь, говорит:
– До завтра.
Иду к остановке. Мимо со скрипом проезжает телега. Дед в будёновке, словно вспоминая молодость, дал вожжами лошадке по корме и причмокнув на еле переставляющую ноги скотинку произнёс: "Давай, залётная!".
Исторический персонаж. Поди панов в этом шлеме бить ходил. Кругом история. Оглядываюсь вокруг…
Да, история она такая. Сегодня одна, власть поменялась, другая, новая власть и история у страны тоже новая… А, те кто не хочет по таким правилам играть – сидят в запасе.
В запасе и спортсменов кучи пропадали, так и не заиграв в полную силу. Вот в киевском "Динамо" такие суперигроки как Рац и Михайличенко очень долго сидели в дубле. Почему? Уж, и не вспомню.
– Тебе какой-то Рудяков звонил. Просил вечером быть у Рыбакова. Я тут на бумажке написала где он тебя ждать будет, – тётя Клава даёт листок с адресом, – а ещё Абрамян бумагу оставил (показывает на ватман), карандаш и краски с кисточкой.
– Спасибо, Клавдия Петровна, – паясничаю я, – премного благодарен.
– Да чего уж, – улыбается, принимая всё за чистую монету.
Оставляю развёрнутый под грузом ватман на полу. Говорю Колобку, что постараюсь успеть на вечернюю тренировку. Съедаю миску супа, засовываю в карман пару баранок и быстренько на остановку. Замечаю на тумбе афишу со спортсменкой "Первенство мира по конькам для женщин, стадион "Динамо" 11–12 февраля 1950 года".
Жил Алексей Рудяков на втором этаже двухэтажного дома на улице Герцена. Старинный фасад с декором и лепниной. Широкая тёмная парадная лестница с шатающимися перилами. Звоню. Вхожу. Коммуналка с общей кухней. Комната Алексея выходила на улицу Герцена. Высоченные потолки с лепниной. Большое окно. Ветхая мебель. Две кровати застеленных серым солдатским одеялом. На полках и этажерках – книги. На столе – альбомы, стаканы с кистями и карандашами, краски, тушь, тюбики с клеем. В углу – гитара.
Заметив, как я посмотрел на инструмент, художник улыбнулся:
– Пытаемся с Борькой научиться. Он на капустник ушёл. А вот, Арша Амбарцумовна, – и поясняет, – преподавательница из ВГИКа, новую песню с аккордами принесла нам в институт. Она в Праге на фестивале молодёжи её слышала.
Беру листок бумаги. Ого-го. А я её пел несколько раз. Беру гитару. Подкручиваю колки, и глядя в листок с импортными словами напеваю "Партизанскую… Белла Чао"…[16]
Алексей позвонил из коридора, докладывает:
– Через пол-часа в Театре-студии на Поварской будут Рыбаков и ленинградский кинорежиссёр Граник. Хотел ещё наш товарищ Володя Венгеров подойти, но не вышло. А Володя режиссёр от бога. Его кумир итальянец Де Сика с фильмом "Похитители велосипедов". А мы Вовке дали прозвище Де Кака.
Не увидев моей реакции поясняет:
– Де Сика. Де Кака.
Делаю вид, что смешно, хотя устал за семьдесят лет от туалетного юмора.
Идём на Арбат. Лёгкий морозец бодрит, снежинки кружат хороводы. Мы беседуем о фильме. О нашем будущем фильме. Я спрашиваю о работе художника- постановщика. Алексей останавливается как бы ища нужные слова:
– Представьте бал Наташи Ростовой. Если снять реалистично, то получим мрачное, убогое зрелище. Поэтому художник должен дать картину бала такую какую видят зрители, читая роман. В театре мы смотрим, а в кино нам показывают. Декорации в кино нужны, чтобы снимать в них, а не их снимать. Но, художник – это не только декорации и костюмы. На съемках художник с помощью подручных средств может спасти эпизод. если что-то зашло в тупик. Чтобы выбить из актёра нужную эмоцию. Михаил Ромм говорит, что съемки – это постоянный поиск выхода из положения.
Останавливается.
– У Вас, то есть у нас, – поправляет себя художник, – детский фильм о спортсменах-школьниках. С декорациями и костюмами всё понятно. Нужна изюминка для героев.
И смотрит на меня.
– Пусть у одного из героев будет хобби – собирать корни деревьев и покрывать лаком давая забавные имена своим скульптурам. – изображаю ярмольниковского цыплёнка-табака, – А другой пусть записывает комментарии педагогов ставящих "двойки". Тоже забавно. А каптан команды пусть везде говорит: "Ну, вы же мою натуру знаете."
– Ну, вот и театр-студия киноактёра, – перестав записывать говорит Алексей, – А вот рыбаковский автомобиль. Анатолий в этом месяце день рождения зажал. Наверное поэтому по жизни на машину смог накопить.
Наблюдаю на горизонте немецкий Опель-Капитэн.
Заходим. За двумя сдвинутыми столиками о чём то оживлённо беседуют. Подходим, Представляемся. Кроме Рыбакова и Граника здесь Андрей Апсолон – замдиректора Совэкспортфильма, его сотрудница Тамара Лисициан – представитель в Италии, её муж Луиджи Лонго – сын одного из руководителей итальянской компартии. Они спорили о перспективах "Кубанских казаков" в европейском прокате.
– Понимаете, – говорит солидный Андрей, – там сейчас в моде реализм. Неприукрашенный показ жизни.
– Точно, – поддерживает начальство Тамара, – Росселлини, Висконти, де Сантис.
– И мы тоже, – продолжает Апсолон, – должны дать такую же историю. Возможно, про отгремевшую войну. Про то, как мы вместе сражались в Сопротивлении.
– Я от отца слышал, – встревает на чистом русском Луиджи, – что в партизанской бригаде "Орест" был русский Фёдор Поэтан. Герой Италии. Погиб в атаке на Туркестанский легион.
– Вот Юрий истории всякие с ходу выдаёт – повторяет для меня Рудяков, – Придумал уже?
– Слушайте.
Рудяков по традиции достаёт блокнот и карандаш. Кивает. Начинаю:
– Из концлагеря на севере Италии совершают побег советские военнопленные и итальянские партизаны. От погони уходят русский Иван и итальянка Джулия. Они ругаются, мирятся, любят друг друга. Но, туркестанцы находят их в горах. Иван гибнет в бою, прикрывая отход Джулии. В финале фильма Джулия с сыном Фёдором стоят у мраморного памятника Ивану в Генуе.
– Сильно. – говорит Апсолон, – тут песня хорошая нужна в конце.
– Андрей Николаевич у нас поэт-песенник. – уточняет Тамара, – Он сочинил "Лейся песня на просторе" и "По долинам и по взгорьям".
– Есть уже хорошая песня, – встаю, и запеваю "Белла Чао".
Поднимаются Луиджи и Тамара и поют вместе со мной, подняв согнутую в прощальном жесте руку со сжатым кулаком. Апсолон открывает крышку пианино и подхватывает простую мелодию.
Все, возбуждённо переговариваясь, усаживаются за стол.
– Я бы стал режиссёром, но сценарий не потяну. Тут нужен писатель с именем… Может, Вы, Анатолий наумович, – обращается Апсолон к Рыбакову.
– Ну, что Вы. Какое у меня имя… Мне в этом году "Водителей" нужно дописать.
Спор притухает. Переключаемся на обсуждение сценария детского фильма. Рыбаков и Граник, записав то, что нужно, раскланиваются. Мы с Алексеем тоже собрались, Апсолон дал свои координаты…
– А вот, и писатель, – говорит Тамара, узрев во входящем Бориса Полевого, начав энергично махать рукой над головой, пока писатель не сменил траекторию движения на правильную.
– Борис Николаевич Полевой, – представляется, улыбаясь, писатель.
Представляемся. Апсолон заходит издалека. Спрашивает про итальянский плакат к фильму "Повесть о настоящем человеке", интересуется планами.
– Вот. Дописал "Золото". Там мужчина и женщина по немецким тылам несут золото, которое наши не успели вывести в сорок первом. Мужчина погибает. "Репей"… такое прозвище у девушки, сотни километров идёт по немецким тылам. Встречает разных людей, пока не переходит линию фронта. – тут бодрый писатель несколько скисает, – фондов на съемку в этом году – нет. А я уже собирался сценарий писать…
– У нас есть идея для повести и сценария… – слышим мы с Алексеем, двигаясь к двери.
– Намертво вцепятся, – говорит, ещё раз глянув на оставленную кампанию, художник.
Подхожу к комнате. Поют голубчики. Только вошёл, как Колобок, гремя шахматами умчался к соседям.