Александр Александров – Нисхождение (страница 3)
- Это просто... несправедливо. Я не хочу. Я просто не хочу.
35...
34...
- Что теперь со мной будет?!?
Его вопль в замкнутом пространстве кабины вернулся обратно резким диссонирующим дребезжанием. И оглушающим контрастом к нему прозвучал тихий, мягкий голос некрасивой девушки в белом платье.
- Ничего.
Он ошарашено поднял на нее взгляд.
- Что?
- Ничего. Дальше не будет ничего.
31...
30...
- Но... Как... Это ведь... Загробный мир, так? Ведь если я... Это просто не может быть ничем иным! Я живу! Я существую!! - он кричал все громче и громче, словно пытаясь воплями придать окружающему миру недостающую материальность. - Я чувствую! Я дышу! Мне больно! Я боюсь!! Это жизнь!
- Правильно, - кивнула она. - Это жизнь. Точнее, ее последние вспышки. Как остаточное свечение люминофора в ртутной лампе. Некоторое время после остановки сердца остаточная деятельность мозга продолжается. Ты ведь учился в школе.
28...
27...
- Я не верю!! - заорал он, молотя кулаками по стене. - Все не может просто взять и закончится! Это несправедливо!
- Камень падает на землю. Солнце встает на востоке. Причем здесь справедливость?
- Но жизнь после смерти...
- Если ты разобьешь свой «Роллекс» молотком, он будет работать? Или его шестеренки, укатившись под диван, будут крутиться там и дальше?
Он ничего не ответил. Сил больше не осталось. Максим просто сел на пол и в упор смотрел на девушку, а из глаз у него градом катились слезы.
Она повернулась к нему и впервые за все время посмотрела прямо ему в глаза. В них не было ничего жуткого, только темнота и бесконечная усталость. На секунду Максиму показалось, что во взгляде девушки мелькнуло нечто вроде сочувствия.
- В этом мире есть только один ужас достойный этого названия - конец. Тот самый конец, который ждет каждого из вас, - она вздохнула. - Omnes una manet nox. Но ни один человек не может жить с четким пониманием этого, иначе он просто сойдет с ума от страха.
25...
26...
- Вы придумали «загробный мир» и продолжаете верить в него даже после того, как ваши биохимики взялись за препарирование мозга, понемногу доказывая конечность человека не только как объекта, но и в целом. Это достойно уважения, но ничего, в общем, не меняет.
23...
22...
- ...некоторые из вас это, отчасти, понимают и надеются при жизни оставить после себя какой-нибудь след в этом мире, память, которая будет жить в веках. Книгу, картину, детей... Даже просто дерево у дороги. Это красиво и благородно, но все это не будет иметь ни малейшего значения, когда холод окончательной энтропии сомкнется над остовом вселенной.
19...
18...
- Все это просто растягивание агонии. Вот как раз то, чем сейчас занимается твой мозг. Поэтому я и прихожу к вам. Чтобы в этот последний миг - самый страшный миг вашей жизни - вы не оставались одни.
14...
13...
- Поэтому я еще раз отвечу на твой невысказанный вопрос: ТАМ ничего нет. Потому что нет никакого «там». И выбор здесь прост: это то, как ты встретишь последние секунды - с гордо поднятой головой или визжа от ужаса.
10...
9...
- А это имеет значение? - Максим почувствовал, как его губы растягивает легкая улыбка. Он вытер слезы тыльной стороной ладони и, повернув голову, посмотрел на счетчик этажей.
5...
4...
- Нет, - девушка покачала головой. - Но это, все-таки, выбор. Хотя бы такой.
3...
2...
1
Дзинь!
Лифт остановился, и двери с мягким шипением открылись.
Он поднялся на ноги. Отряхнул костюм, поправил окровавленный галстук и посмотрел за дверь, во тьму, где вспыхивали редкие огоньки, похожие на сполохи затухающих углей. Он хотел еще что-то сказать девушке в белом, но понял, что этого делать этого не стоит: просто не хватит времени. И точно: темнота вокруг стала ближе, потом еще ближе, а потом все просто...
***
- Все. Отмучился.
Хирург перекрестился, что-то пробормотал, и в последний раз посмотрев в лицо парню на операционном столе, накрыл тело простыней. Затем повернулся к монитору, на экране которого подрагивала прямая зеленая линия, и повернул выключатель.
- Послушай... - анестезиолог с легким резиновым щелчком стащил с рук перчатки и бросил их в раковину. - Вот я тебя знаю почти десять лет. Из них ты работаешь в реанимации почти семь. Видишь
- В смысле, «потом»? - хирург пошарил по карманам и достал мятую пачку сигарет.
- Ну, после смерти. Что происходит потом? Я понимаю, мы врачи. Типа, профи. Но вот ты как думаешь: что-то там есть?
- Хм... - хирург задумался. - Думаю, да. Даже не думаю, а уверен в этом. Какой-то другой мир... Не обязательно лучший, конечно. Просто какой-то иной... Иначе во всем этом, - он развел руками, - вовсе не было бы смысла.
- Ну да... - анестезиолог задумчиво кивнул. Между его бровями появилась легкая вертикальная морщина. - Я вот иногда думаю: а что если... А вдруг там, действительно, ничего... - он оборвал фразу, нахмурился и потряс головой, словно пес, стряхивающий с себя воду. - Да, конечно. Ты прав. Что-то там да есть. Это уж как пить дать.
Некоторое время они молчали. Хирург рассеяно мял в пальцах сигарету и задумчиво смотрел куда-то в зарешеченное окно, за которым в лучах солнечного света покачивались на ветру цветущие каштаны.
- Ты куда? - анестезиолог уже снимал халат.
- Вниз. Куплю кофе. Нет ничего лучше, чем бурда из автомата, особенно под сигаретку.
- Сегодня вечером как обычно?
- Да, - кивнул хирург, - конечно. - Встретимся, пропустим по соточке. Помянем усопших.
- Угу... Слушай, а почему так говорят: «усопшие»? Они, все-таки, «усыпают» или отлетают на небеса?
- Не знаю, - отрезал хирург, закрывая за собой толстую стальную дверь. - И знать не хочу.
...Он вышел из операционного блока, свернул в коридор и вдруг остановился, скривившись и резким движением сжав на груди ткань халата. Резкая острая боль пронзила грудную клетку, рикошетом отразившись в левую руку.
«Сигареты», - подумал хирург. «Пора завязывать. А то все чаще и чаще... Надо хоть кардиограмму сделать. А, впрочем, к черту, только лишний раз расстраиваться».
Он вышел на лестничную клетку и нажал на кнопку вызова лифта.
«Хотя, нет, надо сделать. В следующем месяце - обязательно»