Александр Александров – Линия передачи (страница 9)

Четыре месяца Марк искал у себя ошибку в коде. Ошибки не нашлось, и дальше следовало то, чего он не мог ни опровергнуть, ни принять.

Устойчивых путей в структуре было мало. Несоизмеримо мало по сравнению с тем, сколько путей она порождала. Прочих было множество: каждый прогон выбрасывал их десятками тысяч. Только каждый такой путь встречался ровно один раз и больше не повторялся никогда.

Марк не выбрасывал их сразу. Он держал их в памяти нарочно — давал шанс встретиться во второй раз и перейти из неустойчивых в устойчивые. Именно на этих кандидатов и уходила почти вся память — на тех, кто так и не подтвердился. Устойчивые пути, которых было наперечёт, занимали крохи. Второго раза у подавляющего большинства не случалось.

А те, что держались, всегда оказывались одними и теми же: добавь пласт, возьми другую книгу, возьми чужой корпус — те же самые.

Он проверял это так, как проверяет тот, кого уже дважды подводила собственная невнимательность. Написал структуру заново, с нуля, на другом языке, не заглядывая в старый код: те же пути. Отключил собственную нормализацию текста: те же. Запустил на ноутбуке Кати, где не стояло ни одной его библиотеки: те же. Подал на вход вместо книги шум из генератора случайных чисел — не вышло ничего, ни на двух пластах, ни на сорока, только шум и остался. Значит, структура ничего не додумывала: она находила язык там, где он был.

Марк сформулировал это так, как думал, а не так, как принято формулировать: устойчивый путь — не одна из возможностей, которые структура перебирает. Это отметка на карте того, что в нынешнем состоянии реальности вообще способно существовать больше одного раза. Островки. Между островками — вода, и на воде ничего не стоит.

Реальность эта, в которой островки расположены так, а не иначе, никакой стороной не выходила ни на экран, ни в корпус текстов, ни в то, что можно потрогать руками. Она лежала в основании и несла мир на себе, как основа несёт ткань: нитей в готовом полотне не видно, а держится на них весь рисунок. И как всякая основа, вечной она не была, менялась медленнее всего, что на ней держалось. Марк не мог её ни увидеть, ни описать, только читать отпечаток: карту островков.

Оставалась форма. Он выписал, как устойчивые пути расходятся по пластам: сколько ветвей даёт каждый узел и что происходит с этими ветвями уровнем ниже. Ветвление оказалось одинаковым на всех уровнях: рисунок целиком повторялся внутри себя, и внутри повторения снова — до предела, где данных ещё хватало, чтобы считать.

Слова для этой фигуры у него не было. Он нарисовал её на листе А4 — одна фигура, внутри неё три такие же поменьше, в каждой ещё три, — подписал сбоку дату и убрал лист в ту же папку, где лежали распечатки для Ларисы.

Слово он получил несколько лет спустя, ночью, от статьи в Википедии. К тому времени лист пролежал в кладовке без движения.

Аналогия пришла к нему от Кати и, как всё важное в его жизни, пришла случайно.

Она готовила в те месяцы доклад про наследственные кардиомиопатии и вечером, за столом, пересказывала ему то, что не влезало в отведённые двенадцать минут. Речь шла о гене, в котором одна замена даёт болезнь, другая — тоже болезнь, а третьей замены не бывает вовсе.

— Как это — не бывает? — спросил Марк.

— Никто с ней не рождается, — сказала Катя. — Вернее, наверное, зачинается. Просто до кардиолога такой человек не доходит: с этой заменой эмбрион не развивается.

Марк отложил вилку.

— То есть её нет в перечне не потому, что её кто-то запретил. Её нет потому, что всё, что её носило, не дожило до того, чтобы попасть в перечень.

— Грубо сказано, — Катя посмотрела на него с подозрением, какое у неё появлялось всякий раз, когда он начинал пересказывать медицину своими словами. — Но по существу да.

Потом он ещё два вечера читал про консервативные участки — те, что не меняются у видов, разошедшихся сотни миллионов лет назад, хотя рядом с ними всё меняется свободно. И не оттого, что на них наложен запрет: всё, что там менялось, не оставило потомства.

Устойчивость оказывалась не правилом, которое кто-то установил сверху. Устойчивость была тем, что осталось.

Это была его же кривая. Тот же принцип, только вместо тридцати трёх букв — четыре основания, а вместо двухсот тысяч книг — четыре миллиарда лет.

К торговому роботу всё это имело прямое отношение, и отношение оказалось не тем, какого Марк ждал.

Полгода он был уверен, что пишет предсказатель. Теперь стало ясно: предсказателя он не пишет и написать не может. Предсказание не было свойством его программы. Оно было свойством сигнала.

Поток цен, поток букв, поток чего угодно — часть реальности, и он несёт в себе её устройство целиком, включая те свойства, которые ни в один учебник не вошли и, судя по тому, как устроены учебники, не войдут. Программе незачем вычислять будущее. Её дело — вырастить структуру на том потоке, который идёт прямо сейчас, и найти в нём узлы, которые держат. Дальше можно ставить на то, что они выдержат вес. Ум тут ни при чём: они держат и так, без тебя.

Но решающим оказалось даже не это. Решающей оказалась скорость.

Структура не обучалась. Ей не требовались ни обучающая выборка, ни эпохи, ни сутки прогона на размеченных данных. Она выстраивалась на том, что пришло, за один проход, и перестраивалась под новую обстановку так же, за один проход, пока обстановка ещё не кончилась.

Именно здесь Марк обходил остальных. Роботы, работавшие на гауссовой статистике, исходили из распределения, которое перестаёт держаться в ту минуту, когда это важнее всего. Роботы на обычном машинном обучении знали прошлое превосходно, а под настоящее переучивались сутками, иногда неделями. Марку переучиваться было не нужно. У него не было прошлого — у него был этот поток, этот час, эта конкретная сложившаяся ситуация, из которой структура вырастала заново каждый раз.

Ядро он переписал за три недели. Робот перестал угадывать цену. Он начал искать узлы, которые держат.

Расплата была простая, и звалась она памятью.

Каждый добавленный пласт множил число узлов, а узлы надо было держать не на диске, диск был для этого безнадёжно медленным, а в оперативной памяти, целиком и сразу. На текстах это упиралось в шестьдесят четыре гигабайта его сервера уже на седьмом символе. Рыночному потоку пока хватало и этого, потому что поток был один и узкий. На чём-то большем не хватило бы ничего из того, что стояло у Марка на лоджии.

Поэтому лезть туда, где работали ИИ-сервисы с большими языковыми моделями, он не собирался и не жалел об этом. У них были дата-центры, у него — сервер, собранный по частям у человека с жёлтыми от табака пальцами. Спорить с дата-центром объёмом бессмысленно. А для одного инструмента, одного потока и одного часа его подхода хватало с запасом, и это было столько, сколько ему требовалось.

Экономику ему в своё время читали хорошо. Преподаватель, сухой пожилой человек, ведший курс так, словно предметом его были люди, объяснял устройство фирмы через одну простую вещь: фирма существует, чтобы расти. Никто этого не постановлял: нерастущая фирма проигрывает растущей и исчезает. Марк потом и сам прочитал несколько книг по экономике, уже без принуждения, и вынес из них ту же мысль, только шире: расширение рынка при капитализме — единственный доступный способ уцелеть, и ничья добрая воля тут ни при чём.

Из этого убеждения и выросло письмо, которое он потом вспоминал с тем же чувством, с каким вспоминал отказы из ведомства.

Он написал в международную компанию, производящую микросхемы памяти. Просить он ничего не собирался и себя на работу не предлагал. Он описал сжато, на одну страницу, без формул и без пафоса, класс алгоритмов, которому оперативная память служит единственным расходуемым материалом, а вовсе не вспомогательным ресурсом: больше памяти — больше пластов, больше пластов — ближе к осмысленному результату, и никакого потолка в этом соотношении не видно. И приложил два столбца расчёта: во сколько раз вырастет их собственный рынок сбыта, если таких алгоритмов станет много.

Он ничего не просил — ни денег, ни работы, ни встречи. Он предлагал им рынок. По всему, что Марк знал об устройстве капитализма, это было единственное письмо, которое в принципе невозможно проигнорировать: в нём чужой интерес совпадал с их собственным, а совпадение интересов — то самое место, где, если верить учебнику, и происходит всё движение.

Он проверил письмо трижды, перевёл на английский, отправил на адрес для деловых предложений и получил автоматическое подтверждение о доставке.

Больше он не получил ничего.

Ни отказа, ни вопроса, ни вежливой формулировки про несоответствие текущим приоритетам. Тишина совершенно спокойная, без всякой враждебности, — как тишина в ответ на звонок в пустую квартиру. Марк подождал месяц, потом ещё месяц, потом перестал открывать папку с отправленными.

Иллюзия рухнула не сразу и не громко. Просто в какой-то момент Марк понял, что ждал ответа не от компании. Компании не существует: есть здание, в здании люди, у людей должностные инструкции. И ни в одной инструкции не написано «прочитать непрошеное письмо, которое, возможно, увеличит рынок сбыта через пять лет». Инженер, способный оценить написанное, этого письма не увидит никогда. Тот, кто его увидит, оценивается по скорости обработки стандартных обращений, а нестандартное обращение портит ему показатель.