Александер Смит – Талантливый господин Варг (страница 20)

– Не только часы, госпожа Хёгфорс – дни, – ответил Ульф. – И месяцы, и годы.

Госпожа Хёгфорс, соглашаясь, кивнула.

– И они бегут тем быстрее, чем старше мы становимся, верно? Вы случайно не знаете, почему это так, господин Варг?

Ульф читал где-то, что этот эффект имел какое-то отношение к памяти. Субъективное время движется медленнее, когда мы формируем воспоминания. Детьми нам приходится делать это гораздо чаще, потому что мы переживаем столько всего нового. Но с возрастом, когда все уже нам известно и не приходится откладывать в память столько разных вещей, время начинает восприниматься по-другому. Он задумался, как бы это объяснить госпоже Хёгфорс. Она была неглупой женщиной, но было у нее свойство по временам слишком долго переживать из-за какой-нибудь проблемы; а Ульф собирался вскоре уходить, и долгие разговоры были ему сейчас немного некстати.

– Это довольно сложная материя, госпожа Хёгфорс, – ответил он.

– Я и не сомневалась. Но как вы думаете – имеет это какое-то отношение к тому, сколько человек уже успел пережить? Существуют, должно быть, какие-то пропорции?

– Очень может быть, госпожа Хёгфорс. Не сомневаюсь, психологам найдется что сказать на этот счет.

Ульф погладил Мартина по голове и взял в руки поводок, который госпожа Хёгфорс уже успела пристегнуть к ошейнику.

– Какой симпатичный у вас новый поводок, господин Варг, – заметила она. – Видели, что там на нем написано? «Разработано в Швеции; сделано в Китае».

– Нет, не видел, – ответил Ульф. – Думаю, это сделано для того, чтобы мы не переживали, что у нас больше ничего не производится. Если написать «разработано в Швеции», то появляется чувство будто у нас, по крайней мере, еще есть чем заняться. Может, мы больше ничего и не производим, зато способны нарисовать картинку, по которой потом другие люди все за нас сделают.

– Мир – странная штука, – сказала госпожа Хёгфорс. – Взять хотя бы этих русских…

Ульф многозначительно посмотрел на часы.

– Мне правда пора бежать, госпожа Хёгфорс. Мартину сегодня придется прогуляться на скорую руку, а потом мне нужно будет уходить – я иду в гости к брату. Они пригласили меня на ужин.

Госпожа Хёгфорс улыбнулась.

– Как же, видела его сегодня по телевизору. Он говорил что-то по какому-то поводу.

– Да, это на него похоже, – ответил Ульф. – Телевизионщики постоянно спрашивают его, что он думает по абсолютно любому поводу, и он, как правило, не возражает. У него имеется свое мнение по любому вопросу, – Ульф немного помолчал. – Что ж, он – политик, и, полагаю, это – часть профессии.

– Я заметила, что в последнее время «Умеренные экстремисты» очень неплохо представлены в общественных опросах, – сказала госпожа Хёгфорс. – Кажется, люди уже готовы к их идеям.

Ульф завел глаза к потолку. Убеждения брата не были ему близки, и мысль о том, что традиционно небольшая доля принадлежавших ему голосов может увеличиться, пришлась Ульфу не по душе.

– Я-то обычно читаю то, что написано мелким шрифтом, и очень внимательно, но так делают далеко не все, верно? Люди голосуют… – метафору он не закончил. Чем обычно голосуют люди? Сердцем? Или, скорее, желудком, учитывая, что голосуют обычно за тех, кто предлагает больше других в материальном плане? Иногда Ульфу казалось, что самым эффективным политическим лозунгом стало бы: «Всем по бесплатному бутерброду, пожизненно!» Кто бы отказался за такое проголосовать?

Он поблагодарил госпожу Хёгфорс за заботу о Мартине, и они с собакой вышли на улицу. Вечерело. Неподалеку от их дома был небольшой парк, где Ульф обычно выгуливал Мартина, и теперь пес с энтузиазмом устремился туда, нетерпеливо натягивая поводок. Народу в парке было немного, но почти наверняка им встретятся одна или две собаки со своими хозяевами, которые почти все знали друг друга – и Ульфа. Было, однако, негласное, но неукоснительно соблюдаемое всеми правило: никто не задерживал разговорами собаковладельца, если тот шел быстро и глядел прямо перед собой. Это означало, что прогулка носит чисто деловой характер и на беседы времени нет. Но если вы оглядывались по сторонам, это был знак, что вы не прочь поболтать, пускай и недолго. И, опять же, существовали правила относительно тем для разговора. Собаки и собачьи дела – это уж само собой разумеется, и беседу было необходимо начинать с реверанса в этом направлении. Потом можно было перейти, скажем, к счетам от ветеринара, к погоде и, наконец, к увиденному по телевизору. Любые политические дискуссии считались, однако, дурным тоном, если, конечно, не касались напрямую собачьих дел. Поэтому недавний законопроект, выдвинутый небольшой партией Левых центристов – они предлагали обязать пристегивать собак ремнями безопасности в автомобилях, – живо обсуждался завсегдатаями парка.

Ульф стоял на том, что законопроект самым бесцеремонным образом нарушал личные свободы.

– Государство не имеет права чересчур вмешиваться в нашу жизнь. Есть сферы, где вмешательство и могло бы принести пользу, но государство все равно не должно ничего предпринимать. Потому что излишнее вмешательство потом оборачивается отсутствием общественной поддержки, когда меры действительно необходимы.

Это утверждение было встречено всеобщим одобрением, хотя пару владельцев собак дискуссия озадачила. Один из них высказался в том ключе, что политикам не следует совать нос в собачью жизнь, потому что ни у одного из них нет полномочий указывать собакам, что им можно делать, а что – нельзя.

– Собаки разве за них голосовали? – спросил он. – Нет, конечно. Так какое они имеют право?

Ульфа этот довод немало позабавил, и он чуть было не рассмеялся, но вовремя успел заметить, что его собеседник абсолютно серьезен. Подавив смешок, он сделал вид, что закашлялся, а потом сказал, что это – интересный довод.

Ульф позволил Мартину наскоро пробежаться по парку и отправился домой. Машин почти не было, и он решил не брать собаку на поводок. Мартин был послушным псом и знал, как вести себя на дороге. Он никогда не бросался внезапно под колеса – как случалось иногда с другими собаками – и обычно был счастлив трусить рядом с хозяином, никогда не забегая вперед, но и не слишком отставая. Ульф задумался, почему Мартин был таким послушным. Напрашивалось объяснение, что Мартин просто был хорошей собакой – в этом не было ничего необычного – и слушался потому, что так диктовал ему некий глубинный инстинкт. Это была первая возможность. С другой стороны, Мартин, который, при своей глухоте, был умным псом, мог сообразить, что лучший способ компенсировать свой недостаток – это держаться поближе к хозяину и делать то, чего от него хотят. Это, подумал Ульф, собачий эквивалент кьеркегоровского «прыжка веры»: нужно делать то, что хочет от тебя высшая власть.

Он посмотрел на Мартина, который трусил рядом с ним с довольным видом.

– Ты – очень хороший пес, Мартин, – сказал он. Но тут же, внезапно осознав, что Мартин его не слышит, остановился, и, наклонившись, потрепал пса по загривку. – Хороший пес, – произнес он, четко артикулируя звуки губами, и Мартин, который читал по губам с переменным успехом, казалось, его понял.

Завиляв хвостом, он посмотрел на Ульфа и открыл пасть. Он не издал ни звука, но Ульф был уверен, что распознал слово «гав». Он тут же мысленно отчитал себя, потому что одно дело допускать, что собака может читать по губам, и совсем другое – что она может предполагать подобные умения в своем хозяине.

– Хороший пес, – повторил Ульф, так, чтобы Мартин видел его губы. – Хороший мальчик.

Мартин снова завилял хвостом, глядя вверх, на Ульфа, с тем безраздельным вниманием, с каким собаки относятся к фигурам власти в своей жизни. С вниманием, обещавшим полное и беспрекословное подчинение. Хорошая собака – а Мартин был хорошей собакой – не подвергала сомнению требования людей.

– Поразительно, – пробормотал себе под нос Ульф. Ему стало интересно, есть ли еще в Швеции хоть одна собака, способная читать по губам. Он в этом сомневался, хотя – напомнил он себе – когда мы думаем, что мы сами или наши проблемы уникальны, мы, как правило, ошибаемся. Где-то наверняка живет человек с точно такими же, как и наши, мыслями и заботами. Где-то, может быть даже в Швеции, найдется еще одна собака, которая умеет читать по губам – хотя, если вдуматься, Ульф в этом сильно сомневался. Наверное, такая собака существует где-нибудь в Америке, на необъятных просторах, где странные и необычайные вещи становятся вполне вероятными – просто в силу статистики. И эта собака вполне может принадлежать следователю среднего звена, увлекающемуся историей искусства, обладателю серебристо-серого «Сааба». Нет, это, пожалуй, уже совсем маловероятно. Чем больше добавляется деталей к описанию ситуации, тем меньше шансов на то, что найдется кто-то с точно такими же, как и у вас, обстоятельствами.

Ульф посмотрел на Мартина и вздохнул. Мартин, как и большинство собак, практически на сто процентов состоял из преданности. Он жил ради Ульфа; хозяин был его raison d’être, смыслом его существования. А многим ли из нас дано найти в своей жизни такую же, простую и достижимую цель, обусловленную чистой, бескорыстной любовью? Может, и найдется несколько благородных душ, поставивших себе подобную цель, но для нас – для всех остальных – жизнь продолжает оставаться пестрым скопищем случайных прихотей. Любовь к ближним, конечно, тоже где-то присутствует, но ее теснят со всех сторон алчность, и эгоизм, и неоправданные амбиции. Так мы и живем в этом мире, который несовершенен, как нам – в отличие от собак – прекрасно известно.